Из Архивов Зоны

Из Архивов Зоны

Только те стихи, которых раньше видеть не приходилось, и которые, по каким-то не вполне понятным причинам, приглянулись.

 

Алиса fromWonderland

 

Карнавал

Карнавала не будет, и станут ненужными маски

Палача и танцовщицы, вора, монаха, шута.

Недомытое блюдо – луна в поднебесии вязком

Недовольно поморщится, будет молчать до утра.

 

Новый город нас встретит привычно: угрюмые стены,

Безразличие стражников, гомон и хохот толпы.

В волосах твоих ветер играет – приятель бессменный,

Спутник суженых-ряженых, впрочем, таких же, как мы.

 

В немоте переулков теряться, в спокойствии шатком,

Засапожная сталь, холодея, ложится в ладонь…

Так копытами гулко дробит площадную брусчатку

Караул. Опоздает. Так сердце сочится бедой.

 

Карнавала не будет. Я просто спою и станцую.

Хрипотой подавиться бы, кровью напиться бы всласть.

Еле теплятся угли. Горите же, как поцелуи!

Звонко свистнули спицы колес. Уезжают. Без нас.

 

Петербуржская фантазия

Это город соборов и ангелов,

Мы любили, молились и верили…

Коронованный символ Романовых,

Обезглавленный символ Империи.

 

Перевитый мостами, каналами,

Перерезанный мачтами, реями,

Переполненный снами, обманами –

С каждым вдохом старели, мудрели мы.

 

Невесомый предвестник извечного,

Неизбежный ночными потерями,

Недостойный конца пути Млечного,

Окровавленный белыми перьями

 

Распростёрся туманом над площадью

Над брусчаткой, свинцово-растерянной

/То ли ладаном, пролитым ощупью,

То ли спиртом кроплённой немерено/

 

Растворяет ветрами-чернилами,

Мятежами, балами, дуэлями

Беспокойство любви беспричинное,

Безнадёжность судьбы беспредельную.

 

Это город поэтов и всадников,

Зашифрованный меж параллелями.

Неотрёкшийся символ изгнанников,

Несломившийся символ расстрелянных.

 

Алисса Росс

 

Просто...

Я хочу прокатиться с тобой в дребезжащем трамвайчике.

Помнишь – ты мне звонил, а я ехала в город в таком…

Ну и пусть ты не здесь, не со мной, и затея моя так обманчива, –

Мы пойдём с тобой за руку в утренний дождь босиком…

Город спит весь в цветах – ночь укрыла его одеялом каштановым,

От дождя запах роз и травы в парках сводит с ума…

Нотный ряд из скворцов в проводах и оттуда – запевы октавами,

И для встречи встающего солнца умыты дома…

Мы уедем в приречную глушь, где так редко бывают прохожие –

Там, в сирени кустах, заберемся на белый бордюр,

И рассвет нам простит, что невольно мир чаек мы там потревожили,

И утихнет в волнах моих мыслей безумный паркур …

Жизнь над нами так часто смеется с присущей ей скупостью

И по крохам кидает на чаши весов благодать,

Что ж, пусть так, — мы смиряемся с волей судьбы и разлук неподкупностью,

И все больше хотим каждый день отдавать, а не брать…

Как давно нам с тобой безразличны посулы рекламок заманчивых,

Обещающих туры в экзотику, острый сюжет…

Нам бы просто проехать весною к реке в дребезжащем трамвайчике -

Не желаний — а только надежды, ведущей в рассвет…

 

 

Временинет

 

Кормите день

Кормите день небесною трухою, Поите ночь полынью зимних грёз. Как беззаботно льётся под стрехою Сырое молоко твоих волос, Распущенных тончайшей паутиной, Цепляющих вселенские лучи: Так кажется мне день дорогой длинной, А ночь – хорьком блуждающей свечи.

 

 

Вспых

 

Мальчик и эхо

Представьте себе: пропасть

На самом краю мира.

И кисточка лирипИпа

На квадратной его голове.

 

Представьте, как он свесит

В пропасть босые ноги

И самозабвенно ими

Примется мотылять.

 

Представьте: прошло время.

И мальчик не то чтоб вырос,

Но как-то усох. И даже

Немножечко поседел.

 

Представьте, ведь он думал

Все длинное это время.

И вот наконец придумал

И понял чем дышит мир.

 

Представьте, что он решился

Свою приоткрыть тайну

И грозно сказал "Энтропия!"

И бросил в догонку "спин!"

 

Но только горное эхо,

Бездушное и пустое

Ему отвечало гулко:

"Сам ты, мальчик, дурак".

 

 

Гардемарин

 

Ломкое счастье

Где же блуждаешь сейчас, моё ломкое счастье?

С кем ты проводишь ночи и вечера?

Сердце моё всё сильней болью рвётся на части,

Нашей “не встрече” я далеко не рад.

 

Канут все грёзы в ночи, высыхает надежда,

Избранный путь нечасто ведёт к мечте.

Счастья лучи, знаю я,  полог туч не разрежут,

Нет здесь вины ничьей…

 

Принимаю

Принимаю себя…

Принимаю таким, как есть:

Бесполезным, банальным, невзрачным и одиноким.

Пусть другие скорбят,

Не приемлю ни скорбь, ни лесть.

И калёным железом вскрываю свои пороки.

Мне достаточно знать

Что и я человек, как все,

Не особо умён, не богат, и талантом скромен.

Моя вера сильна:

Если можешь взрастить, то сей –

Светлых истин росток выживает и на изломе…

 

Чертики

Чертики, чертики, чертики

вертятся в голове,

Может, порезать их кортиком?

Неенеенее...

Лучше хвосты им покоцаю,

станут бояться меня.

Чтобы не мучили Моцарта,

и не терзали баян.

Чудится, чудится, чудится

адское пекло опять.

Словно бы Дьявол будет сам

с грешников шкуру спускать.

Я не поддамся на хитрости,

слышу сквозь дрёму: — Ха-ха!

Сколько я выпил? Да литр… и фсе...

Мне не мешайте бухать!

 

 

Идущая по времени

 

День облачных слонов

Бог оставляет прореху в груди Адамовой…

Тучи – хоть бы одну прореху оставили мне.

Ливни идут и идут литургией храмовой.

Мир то ли к черту катится, то ли топится в полынье.

 

Где-то бредут по свету слоны мои белые.

Как же, воздухоплавам, дышится под водой?

Осень берет их след. И остается им путь на север

Или молчание водной пыли над мостовой.

 

Кома

 

Мальвина (ключ от счастья)

Нет уже

прежнего Буратино,

Обрюзг от счастья

Запойно — ленного,

Лежит поленом,

нажравшись пива

Чем полностью

оправдывает

своё происхождение.

А у Мальвины

уборка с глажкою,

Кто ж будет рад жить

такой судьбиною?

А по ночам сны

 и мысли тяжкие:

«Жила б в театре,

была бы примою.

Вот повелась же,

блин, на романтику!

И что имею?

Одни страдания –

Батяню – старого

маразматика!

И чмо

с начальным

образованием!

А Карабас –

то по жизни крутится

Открыл стриптиз,

Ресторан

с кафешкою,

Вот за него

если б вышла

замуж я,

Давно б

владела своей

ИПэшкою»

И плачет,

плачет

слезами горькими,

По красоте

и ушедшей юности,

И вновь

за глажкою

да уборкою,

Клянётся

больше

не

делать

глупости.

 

 

Ля Фам

 

Реальная

Ты из тех, кому ночами одиноко

 Да и днем уже не хочется в реал.

 Вирт и флирт, пикап, развод, полунамёки -

 В это каждый хоть однажды поиграл.

 

 Дым табачный — полукружья фимиама.

 В темноте фосфоресцирует экран:

 Ты кого-то ищешь долго и упрямо,

 Перелистывая сайты, как роман.

 

 Хочешь верить: в гобелен всемирной сети

 Вплетена одна-единственная нить:

 Ты потянешь за неё — тебе ответят,

 Чтобы после полюбить и оценить.

 

 Сердце скомкано ненужною салфеткой:

 Столько раз была обманута… Скажи,

 Чьей сегодня будешь ты реальной деткой,

 Снова спрятавшись за именем чужим?

 

 

Медведь-Шатун

 

Прихожане

Прихожане "Церкви безмолвия"

помолились во сне бесполезности.

Ни богов, ни креста — дыры чёрные,

нет икон, только в стенах отверстия.

Руку сунь, засосёт в даль спиральную.

На алтарь — обнажённое творчество,

под ногами кипящее прошлое,

чувства сбиты и стёрты все начисто.

 

Прихожане "Церкви пророчества"

задушили собаку под праздники.

Шкуру сняли и мясо разделали

и в кастрюлях сварили бульонное.

Ели, пили, кривлялись прозрением,

вырывали мошонки — влагалища

и картонные крылышки мерили.

Кто здесь хочет? Есть мягкие, жёсткие..

 

Прихожане "Церкви бессмертия"

целовались на людях с покойными.

Хоронили себя в грободомиках,

одевались в одежды прозрачные.

Всё боялись остаться под облаком -

путь наверх освещали фонариком.

Срочно в рай! В светлоту — суть кромешную.

Кто отстал, тех за шкирку и волоком…

 

Променад

Сквозь хандру потускневшего города

По бульварной простуженной сырости,

Пса дворового взяв в собеседники,

Я бесцельно брожу, как потерянный.

Всё пытаюсь собрать себя в целое,

Зерновое — способное вырасти,

Колоситься общественной нужностью,

Мной непознанной и неизмеренной.

 

А на встречу движение серое -

Злые судьи с мозгами топорными.

Исподлобья глазеют, толкаются,

Говорят, что я хаосом выжженный,

Заставляют отречься от вольности,

Извозиться инстинктами стадными,

Замычать, как напутствуют пастыри,

Да пойти по дороге разглаженной.

  

Что за бред!? Ничего не получится!

Разве можно исправить никчемного

Разгильдяя  с прокуренной совестью,

Да с судьбою не раз переделанной,

Перекрученной пальцами тонкими

Заскучавшего ангела бледного,

Досконально меня прочитавшего

Словно сборник стихов переизданный.

 

 

Мистра

 

Ковчег

шумный плацкарт. за окном утопают

многоэтажки в разливах рек.

льёт косохлёст — ни конца и ни края.

поезд качается, как ковчег.

 

кажется, ливень — не день, а годами!

люди погружены в сотни дум,

в стёкла врастают щеками и лбами,

смотрят, как поезд идёт по дну.

 

Сказки болотных аистов

Вечер на лес опускался чернильно-синий.

Аисты сказки рассказывали птенцам, всё про болотные травы да про трясины.

Бились хрустальные крохотные сердца в рёберном нежном сплетении, в страхе, вере,

что не коснётся ни чудище, ни беда, что из-под ног не уйдет золотистый берег,

и не подумает брат или друг предать.

Только не всё происходит, как нам хотелось, виделось в снах или думалось наяву:

в самый отчаянный миг исчезала смелость, в горестный час все попрятали нос в траву.

Вот и в гнезде появилась на свет сестрица. Пели стрекозы в осоке, трещал камыш,

птенчики жались друг к дружке, скрывая лица в тёплом пуху, что немного от солнца рыж.

Тонкая шея, как прутик плакучей ивы, нежные перья да светлая голова.

Кто же представить бы смог, что внутри червивый плод вместо сердца, озёрный в зрачках провал.

Кликала, кликала ночь и с луной плясала, братьев звала за морошкой в густой туман.

Все называли бедовой и не касались, чтоб ненароком её не пристал изъян.

"Ты — прокажённая, ведьма болотной ряски, леший в супруги возьмёт да и чёрт с тобой".

Девица слушала, пуще бросалась в пляску, будто бы в самый опасный и важный бой -

ей отзывалось болото глубинной дрожью, ветер под крылья хватал и учил летать.

Братья молчком убежали под серый дождик жёлтые ягоды милой сестре нарвать.

Ночь, оплетая осоку, к гнезду стремится — нет от птенцов ни весточки, ни пера.

"Вот же, — твердят, — какова из тебя сестрица. Бедных мальчишек отправила умирать".

Спелый закат разорвался больной аортой. Крылья спешат. В темноте не видать ни зги.

Что там блеснуло под старым прогнившем корнем: шляпка поганки иль белой спины изгиб?

Братья лежат, а вокруг фонари морошки. Белые тельца глотает озёрный ил

и оплетают их клювы сороконожки, так же как мох оплетает гранит могил.

 

Аисты сказки твердят, как у нас — молиться.

Вместо аминь — не ходи из гнезда, не ходи.

Там на болоте безумная бродит птица,

Сердце клюёт из разбитой своей груди.

 

 

Mol

 

Падать

Падать. Да.

Обдирать все смыслы.

Расшибать этот чертов лоб.

Улыбаться, на дне зависнув.

Улыбаться тебе, мой Бог.

И стремиться к Тебе — ночами,

Днями, сумерками любви.

Ухватившись за верхний камень -

снова руку разжать – летииим...

Вновь упасть опалённым смыслом,

Но счастливым, влюблённым в высь.

И на паузе вновь зависнуть,

И любить подреберьем жизнь.

Быть посредником, очевидцем,

Быть в Тебе и Тобой, мой Бог.

Быть твоим многоликим смыслом,

Узнавая в себе любовь.

 

Немо

 

Алиса в стране чудес

Алису волокут на веревке

На суд к королеве.

Публика хлопает.

Процесс устроен

Правдиво и ловко.

Свидетель сегодня особый.

«Что ты об этом знаешь?»

«Ничего».

«А о своей жизни?»

«Вы же

Судите не меня».

Но сотни и сотни

Картонных ртов

Вопят:

«Наказания!

Судьи – слизни»!

«Вы судите не меня!»

Мимо ушей.

Королева в парче

Рассеянно слушает.

Солдаты

С мушкетами

На плече

Готовы взять

Любого на мушку.

«Так расскажи. Ты любишь родителей?»

«В общем то да».

«Но?»

Оживление среди зрителей.

«Я злюсь на них

За то, что вчера не дали варенья».

Белый кролик

Пишет по этому поводу

Нравоучительное

Стихотворенье.

Процесс освещается

Всеми масс-медиа.

«Вы судите не меня!»

Шепот в зале:

«Маленькая, а ведьма»!

«Что еще? Давай показания!»

«Ваша честь, я не знаю»...

Зато они все знают

Заранее.

«Что еще? Спала над книгой?»

«Да».

Священник,

Тайный сторонник вигов,

В ужасе – к небу глаза.

«Девочка, ты виновна мы тебя казним за....»

«За что? Вон валет, его и судите!»

Протокольная запись –

«Подсудимая отказывается предоставить

Детальное описание всех предыдущих событий».

Королева лениво: «Отрубите ей голову!»

Крики: «Браво! Брависсимо!»

Шоу хорошо

Организовано.

Алиса кричит. Священник: «Повезет –

Попадешь в чистилище.»

Ад

В зале.

Подъезжает тележка –

Для отвоза трупа

В хладохранилище.

Рвут воротник на платье –

Шея обнажена.

«Мама! Мама! Спаси!»

------------------

Сегодня весна

Разбросала красное

На зеленом.

Все улыбаются,

Гормоны в поцелуях

Влюбленных.

Нежность

И

Река солнечной бритвой.

Тело Алисы везут

Задворками

Вместе

С несостоявшейся

К небу

Молитвой.

 

Барак номер 20

Мы идем на прорыв!

Одеяла на проволоку,

Огнетушителей пенный взрыв

По пулеметам.

Волоком,

Замерзающих тащим,

За нами

Убийцы

С собак сворой лающей.

А там –

В бараке под номером 20 –

Голые люди.

Их завтра

Сведут согреваться

В печь крематория,

Чтобы ни грамма

От тел их и душ

Не осталось.

Упрямо

Уходим,

Разбившись на группы.

Мы не умрем

За нами лишь трупы

И их слова –

Выживете – расскажите!

А на охоту

Выходят с вилами жители.

Нас добивают

Прямо на улицах,

От радости

Сиреной лагерной воя.

Из ста

Выжили только трое.

Не рассказать,

Не успеть,

Лишь руки дрожат от запоя.

 

Мне не хватит слов,

Чтобы вылепить

Тебя, виденную

Но невысказанную.

 

Только ножницами

Разрезаю луча нить

Между небом

И морем,

Расчерченным бризами.

 

Я молчу,

Чтоб тебе сказать –

О непонятом

И не принятом

И наверно нам с тобой не стать

Только быть

Сердцем

Без имени.

 

Подснежник

Я - черный подснежник.

Упрямо и нежно

Я бьюсь лбом о крапчатый лед.

Мне больно и жутко, и смертно, конечно

Под тонкою гранью частот,

 

Ломаемых мною.

Сетчатка от боли

Вдруг треснет и солнечный луч

Меня светом бледным от страха укроет

В тот миг, когда ветер колюч.

 

 

Осознанный Сон

 

В городе N

Я была в этом городе, полном церквей, магазинов и парков.

Я гуляла по улицам, грелась в кафе, покупала подарки,

Улыбаясь прохожим, ловила в ответ удивлённые взгляды.

Протекали неспешно ручьи из людей, леденяще-нарядных.

И порой в этом городе, древне-наивном, размеренно-строгом

Мне хотелось уехать — душой и нутром ощущалась тревога:

Что-то спит под землёй, нереально огромным болотистым студнем,

И дыханием сонным баюкает жителей, преданных будням.

Никуда не бегут, ничего не хотят в забытье бесконечном,

Отдавая оброк из желаний и жизней голодному нечто.

Я не знаю, когда и откуда взялась эта странная гадость...

 

Если будешь поблизости — милости просим!

Но лучше не надо...

 

Оскол-каевое

Склад осколков моих зеркал освещён отражённым светом.

Забредает сюда порой одинокий незваный гость.

Разгребая чужой завал, тщетно ищет свои ответы,

И уходит опять ни с чем. Разгорается в сердце злость.

 

Сердце ноет: "Уймись, дурак!" Только он разучился слушать.

Что ж ты хочешь, мой гость, узнать по расколотым зеркалам?

В них когда-то, давным-давно, отражались миры и души,

А теперь ни к чему совсем ворошить бесполезный хлам.

 

От чужих беспардонных рук я устала его беречь, но

Запереть и упрятать ключ — это вырезать часть себя.

 

… из осколков моих зеркал ты не выложишь слово "в е ч н о с т ь".

Как ни складывай этот пазл — получается "н е  с у д ь б а".

 

 

Рии

 

Выставка

сборник моих стихотворений -

эклектичная выставка эмоций.

подходи, смотри -

осенние этюды в золотистых рамках,

мрачно-кровавые старинные фрески

в угольно-багровых тонах,

прохладный аквамарин морских пейзажей,

выцветшие черно-белые фотографии -

с изображениями старых аллей

и полуразрушенных зданий -

бери на память, что нравится.

 

 

Та Ши Ко

 

Живой

которая ночь утекла между пальцев…

которое утро горчит сигаретой…

распята гардина на солнечных пяльцах.

по ней вышивает беспечное лето лучами,

тенями, звонками трамваев

обыденность будней в банальном сюжете.

где мы в обещаньях пустых застреваем,

как мухи в сиропе.

где каждый так «честен»,

что так несвободен.

мы пишем друг другу:

— ну как ты?

— нормально,

что значит — всё рОвно,

а может – достали,

но ходим по кругу.

а Бог тихо шепчет на ухо – довольно

глотать пустоту и дышать пыльным прошлым,

и пусть у души все страницы потёрты,

отряхивай блажь,

становись уже взрослым.

Я здесь,

чтоб напомнить о том,

что живой ты.

 

Жизнь подкинула тебе...

Жизнь подкинула тебе, неприкаянной, шанс или случай. Вот он, твой герой: без коня, весь в чёрном, но, конечно, лучший. Свить гнездо мечтай, а пока, пей с ним чай, над шутками смейся, слушай его стихи, из беды выручай, будь с ним вместе. Ведь тебе сладко от этих встреч, не трудно сберечь на мир злого.

Горько лишь уходить, как отошлёт, прочь и  ждать, так долго. Ждать звонка: «Мне плохо, Малыш, одному.  Приезжай!». Солнце в рамах, крышу сносит в хлам, автобус везёт тебя по ухабам в рай. Вечер тёмен, вы приготовите ужин, зажжёте свечи… Он потом  объяснит, почему не может быть с тобой вечно.

 

И когда в душе правит ночь...

         И когда в душе правит ночь, и в зрачок заползает тьма шелестящей змеёй, заставляя пульс стрекотать как сверчок, обвивает грудь, я шепчу: «Боже мой, не оставь…» В ответ налетает хамсин: рот песком забил, чтоб я стала немей, жаром треплет тело, как листья маслин, ободрал кору, выжал сок из ветвей. Дочерна обжёг, только пепел внутри, даже чёрту я не сгожусь для огня. «Ну, за что же, Господи, так? Посмотри, свет не даст погаснувшая головня…»

        Тихо скрипнет дверь, рядом сядет Отец, руку мне положит на огненный лоб, скажет: «Ты ж чиста теперь, ты – образец, медь кимвальная, что поёт с моих слов. Ты кувшин – наполнись «живою водой», люди будут пить, будут слушать твой слог. Расскажи, как трудно бороться одной, как звала на помощь меня.

         Я помог.»

 

Как жаль, что ничего нельзя вернуть…©

Как жаль, что ничего нельзя вернуть…

Мой смех, твои остроты и подначки.

Нам жизнью жёстко ставились задачки,

мы сдались, не решили их… чуть-чуть.

Я слышу, как звонит мой телефон,

/в твоём рингтоне Kiss поёт " I want you"/ 

На кнопки жму… и понимаю, с болью,

что это сон, всего лишь тяжкий сон.

Мы разошлись, и каждый выбрал путь

по линиям, заложенным судьбою.

Они, ошибок скрытые листвою,

ни шанса не дают тебе свернуть.

Не нужно лишних слов. Они, что ртуть,

раскатятся, сочатся ядом горче.

От многоточий к точке круг закончен.

Как жаль, что ничего нельзя вернуть.

 

 

Любовь скончалась средь стылых будней…

Любовь скончалась средь стылых будней

Душой промёрзшего февраля.

Божился ты языком вранья,

Что очень честен и неподсуден.

 

Я не слыхала речей абсурдней.

Пустые клятвы давались зря.

Любовь скончалась средь стылых будней

Душой промёрзшего февраля.

 

От слов признаний внутри паскудней.

Легла крестом тень от фонаря,

Жгу в печке лист из календаря.

                                            

Наш дом становится всё безлюдней…

Любовь скончалась средь стылых будней.

 

Ночное...

Бессониц кашу ночь наварит, дымком от сигарет приправит, усилив горечь наших споров. Я ем и выхожу во двор...

— Куда же ты ушёл?

— Повыше. Теперь сижу на звёздной крыше. Отсюда я прекрасно вижу, как молоко ты льёшь ежу.

— А что с собой забрал ты?

— Душу. Мне это было очень нужно — твоя способность обнаружить улыбки в кромках грязных луж.

— А что ты мне оставил?

— Память. Воспоминанья могут ранить, а могут радости добавить. Ты только не порви их нить.

… И под котлом небесным стоя, ловя звезду, сквозь зубы воя, наговорюсь с тобою вволю и молока ежу налью.

 

 

Ночь прищуривает глаз...

Под ребром, где-то слева, зима, но нет сердца у куклы

и его не порвать, находясь в жерновах  круговерти.

Тут с избытком и пепла и праха, здесь пишутся буквы,

что,  запрыгнув на плечи, выводит доверенный смерти.

Я та мышь, что старается перехитрить мышеловку!

Я, пытаясь от сыра урвать, забываю о плате

за таврённое похотью тело…  Плевать на уловки!

Пусть верёвки страстей стянут шею в осколках заката.

На глаза – фиолетово-чёрный,  а губы – кармином.

Написав на лиловых шелках иероглиф – бесстыдство,

выхожу в непроглядную ночь к освещённым витринам,

где пластмассовый лик манекена пророчит убийство…

 

 

Слышишь?

Устала тягучей тоской рвать вены?

Так дай одиночеству чётко цену.

Ну, что же ты, девочка, смотришь в стену?

 

Что, кроме неясностей, в ней ты видишь?

 

На всех "моисеев" не хватит веры.

Свой демон сильнее воняет серой.

Боль -  вкусное блюдо, но, знаешь, — в меру.

 

Готова к исходу? Штудируй идиш.

 

Из бабочек-слов на губах наколки.

Что правда, что кривда — всё очень колко.

Достань свои крылья /из шкафа с полки/,

 

Брыкайся, но только не падай. Слышишь?

 

Три пёрышка

В чистой горнице славит князя народ,

Средь гостей хмельных дева песню поёт:

«Платье враново собрала по перу,

Прилетела слово сказать на пиру.

Как сжигал ты, княже, семью колдуна,

Как девчонку малую гнал до утра

Через снежный лес, бурелом, к полынье,

От разбитых ног ломкий наст покраснел.

Не сгубила душу река, сберегла,

Дедом мельника-ведуна нарекла.

Он учил её вынимать вражий след,

Ворожить обидчику морок и бред.

Обернуться зверем ли, птицей ли петь,

Да из слов плести ворожбы крепку сеть.

Что ж ты, светлый князь, так лицом потемнел?

Принимай дары от меня, коли смел.

Первый – сына юного смерть до поры,

ВтОрый – точит зять на тебя топоры.

Третий, княже, дар – почивать на крови,

А вдове твоей в полонянках родить.»

«В цепи ведьму!», — в гневе беснуется князь.

Гридни подхватились, рванулись вязать.

Усмехнулась дева, взмахнув рукавом –

Уронив три пёрышка, бьёт вран крылом.

 

Что же ты сделал...

Что же ты сделал, милый с моей душой?

Да всего-то, махнулся с тьмой  на покой

И теперь я колодец, сухой до дна.

Лей в него слёзы — будет горька вода.

Вот была человек я, а вот – игла,

Ядом гнева и боли потерь полна.

Да сочатся с глубин ледяного сна

Руной Иса помеченные слова:

Как небо без птицы, как лес без зверья,

Как море без рыбы, так ты без меня 

                                                   — пустота.

 

Тигрица.

 

А я её просто выжгу.

А я её просто выжгу, выброшу в мусорный бак,

Осень — медведица-гризли вынесла мне чердак.

Горькая паранойя, вечное "аз воздам",

Пью за юродство стоя, нежность продав чертям.

Выспаться мне, да суки… эти кошмарные сны,

Снова приснятся руки, лето, осколок луны.

Голос срываю от крика, бешеный темп борьбы,

Сорри, мой мальчик хлипкий. Нам не уйти от судьбы,

Где в междустрочье писем столько кровавых дат,

Где даже осень по-лисьи тычется наугад

Мордой в свои же листья, в серое дежавю...

Ты меня любишь, милый? Знаешь, а я люблю.

Жжёное проще нянчить, что-то, что было мной.

Плачу и осень незряче штопает боль иглой.

 

Здравствуй, родная.

Здравствуй родная, письма здесь опускают редко

Бабушка, эти мысли словно в кармане монетки,

Мне одиноко и больно даже в пустой комнатушке,

Мне одиноко. Спокойно, бабушка — я в психушке.

Здесь не дают капучино. Здесь не бывает фиесты,

Бабушка, внучка-Мальвина вечером хочет согреться.

Бабушка, люди забрали синий альбом и фото,

Знаешь, а я на вокзале видела Дон Кихота,

Снова искал приключений этот смешной романтик...

В следующий понедельник доктор придёт в халате,

Он принесёт таблетки выпукло-голубые,

Бабушка, я приеду и навещу могилу.

Руки твои внучка помнит, блинчики, русскую печку,

Дверца откроется, хлопнет и я увижу вечность...

Милая бабушка Надя, что же теперь происходит ? 

Звуки шагов в палате, смерть ко мне не приходит.

Мысли как-будто ломают и  улыбаются мудро,

Письма мои опускают в урну каждое утро.

 

Истончается.

Истончается, истонча...

истончается вера в чудо,

и стихов моих саранча

фантастична как чудо-юдо.

 

Пьёт луна заоконный мрак,

в кожу ночи непрошенно вшитый,

леденцовый, настенный бра

изучает мой слог непривитый.

 

И рыдает подросток-май

по ушедшим и уходящим.

Истончается, истонча...

вера в чудо и в настоящее.

 

 

Львица

Пропала. Последний вагон. Полустанок.

Последняя гать, перевал и ручей.

Иду за тобою как львица — подранок,

И чувствую нежность в груди. Так убей.

 

Убей и не мучайся. Вот ещё… львица.

Влюблённая, смелая, гордая я.

Но алая кровь тонкой прошвой струится

По чёрной, холодной земле сентября.

 

И небо — бездонное, синее. Знаешь,

А я умереть не боюсь на бегу.

И ты от бессилия там зарыдаешь,

Убив за рекою меня на лугу.

 

Моя вселенная.

Поговори, пожалуйста, о моей вселенной, в которой из года в год почти всё неизменно: здесь плавают рыбы, дрожа плавниками, целуются влюблённые, разговаривая стихами. Льют тропические ливни, растут орхидеи, бродят жирафы, вытягивая длинные шеи. Пробуждается что-то, что ранее было невнятно, отфильтровано, переведено в личный изолятор. Во мне пересыпается песок откровений, ползают змеи серо-жёлтых, личных сомнений. Живут слоны, черепахи, золотые пчёлы, во рту перекатывается новорождённое слово.  Вьют гнёзда белые птицы надежд и желаний, поговори со мной о самом глубоком и актуальном...

 

Обострённое.

Обострённое и взрывное, нелегальное, есть цена

Чувство пляшущее, больное, с жёлтым ценником "тишина".

Видно, холод прорвал плотины, мне не думать бы ни о чём,

Эти здания-исполины угрожают теперь даже днём,

Я боюсь опустевших улиц, я боюсь онемевших стен,

Птицы с юга ещё не вернулись, мне бы выжить и стать никем,

Потому что "моё" сломалось, чувство пляшущее мертво,

Потому что зимой осталось выжить в городе мертвецов.

 

Последние километры.

Последние километры, а хочешь, не уходи,

Я дам тебе две монеты — осколки немой звезды.

А хочешь под стон пассата не чувствовать боль утрат ?

Прости, это я виновата за серый, промозглый март,

За скупость чилийских будней, за пихтовый плен души,

Прости, мне безумно трудно, отчаянно трудно… жить.

 

Чувствами режущими

Чувствами режущими довольно,

Знаешь, единственный, девочке больно

Падать, кричать и искать анальгетик,

Ты — мой прагматик и теоретик.

Чаши весов в обоюдном влеченье

Снова застыли на метке "сближенье".

При изменении амплитуды

Нашей взаимной любовной простуды

С нежностью "до" и наивностью "си"

Я вызываю в полночь такси...

Чувствами режущими понимаю:

Ты — моё солнышко тёплое мая.

Даже не важно в каком измерении

Скальпелем режет любовь с упоением...

 

Возможность привыкать

Возможность привыкать растопит снежность, хроническую буквенную хмарь

И белый-белый тоненький подснежник проклюнется в индиговый январь.

Осветит дом: прощайте "маргиналы" — нелепые словечки на листке,

И места для интриги станет мало в разжатом женском, слабом кулачке.

Разбудит свет щенячью божью милость, изысканную сволочность любви,

Зима кутёнком малым сиротливо прижмётся к сердцу: "Больно? Так реви".

 

Возможность привыкать — такая малость, прерогатива сломленного "я",

Когда уместна скрюченная жалость в фактурной ясности "троянского коня".

 

Этот мальчик.

Этот мальчик, на редкость, скрытный, его нежность сбивает с ритма.

Он спасает меня от жажды — заставляет молчать о важном.

Разбивая наш быт на кусочки, я ему удивляюсь построчно.

Понимаю свои достижения — этот мальчик идёт на сближение...

Он с весною на ты, по-соседски, клеит солнце на стену в детской.

Мы на кухне пьём чай и болтаем, он меня постоянно спасает:

от бессонниц, интриг и сплетен, его мир чем-то лучшим расцвечен.

Этот мальчик красив несносно, я к нему прирастаю животно.

 

Эта жизнь.

Эта жизнь, случившаяся в старом городе,

пенопластовый снег да вороний грай

оказались разорванной нитью в вороте

бесполезной меня, пришивающей май

к апельсиновой корке ненужной нужности,

к пояску чуть потёртой в зиму души.

Я прозрела от холода и жемчужностей

мыслей-солнц, занимающих все этажи

старой сталинки, чувствующей странности,

принимающей снос и бездушный век,

и кружатся снежинки в нелепой данности

этой жизни, случайной как город и снег.

 

 

Тимирлан

 

Почему я молчу?

Почему я молчу? Я не помню твои имена,

Их читала мне осень по книге пылающих листьев.

Но холодный огонь безнадёжно сгорающих истин

Замела, поглотила, укрыла снегов пелена.

Пережить, переждать, сберегая остаток тепла

до весны… Я сумел. Но цена – тишина и забвенье.

Тишина — чтобы слышать, как мир наполняется пеньем

Возвратившихся птиц. Разливается свет — и земля ожила…

 

Круг вращается снова и снова…

 

Ветер рушит картонные стены рифмованных фраз.

Всюду свет, тот же свет, что мерцал в глубине твоих глаз…

Я молчу. Этот свет не нуждается в слове.

 

Vinsachi

 

Летаргия

В высях камни плывут по воде,

Облака же закованы в лед.

Чей-то призрак на горной гряде

Ждет знамений, во тьме замерев.

И печалью туманится гнев,

Но уже ничего не грядет.

 

Над равнинами мчат в никуда

Духи некогда ярких комет.

Затопила вулканы вода.

Тихо стены под землю ушли,

Корни сосен вдруг вверх проросли,

Вздрогнув, скрылся меж ними скелет.

 

Старый путник заснул под водой.

Не встревожит никто эту гладь.

Тени тянутся на водопой

И ладонями черпают мрак,

А покинутый стаей вожак

Все боится на них нападать.

 

Глаз колодца ослеп – там звезда

Чуть мерцает белесым зрачком.

Порождает чудовищ вода,

Чтобы гнили они в глубине.

Черный обруч затерян на дне,

Что был некогда царским венцом.

 

И уже ничего не грядет.

Мой печалью туманится гнев,

На холодной заре замерев.

Вон мой призрак на горной гряде

Свою гибель столетьями ждет,

Веря сказкам о страшном суде.

Все мертво. Но никак не умрет.

 

Vozduh

 

Он готовился стать святым

Он готовился стать святым,

В ярком зареве Новой Жизни

Небом свет зачерпнуло в сердце,

Сам не ведая кто и что он,

Он готовился стать святым.

 

Он готовился стать слепым

К грязи, лжи и притворству "честных",

К "доброте" мимолётной, лестной,

К лёгкой "вере" удобной, светской,

Он готовился стать слепым.

 

Он готовился стать глухим

К тем мольбам и стенаньям горьким,

Что внутри него хором ныли -

Быть помягче к своей особе,

Он готовился стать глухим.

 

Он готовился стать немым

Отвечая на брань и крики,

На удары хлыстом со свистом,

Травлю псами, клеймо изгнанья,

Он готовился стать немым...

 

И был вечер и было утро...

Он готовился стать святым...

 

Эльза Аусберг

 

Исчезнуть

Наш шёпот давно уж не слышат звёзды,

Ты скрыт под каким-нибудь новым ником.

… Пусть не панацея, но лечат свойства

Агата, топаза и сердолика.

 

Не то чтобы лечат — дают забыться...

В твоих ведь стихах не надежда — горечь.

А я бы хотела тобой упиться,

А после навечно исчезнуть в полночь.

 

Твои здесь стихи распинают смело,

Как будто бы сверстник ты им и ровня.

А я защитить тебя не умею,

Лишь губы сжимаю в гримасу совью.

 

… Красивая жизнь мне давно не светит,

Я — бывший игрок позабытой лиги...

Но ты мне зацепка на этом свете,

Как будто закладка в любимой книге.

+7
11:46
263
RSS
11:48
+3

Да, и отдельно был пост: Фру

12:17
+2

Спасибо, очень много хорошего, сохраню — перечитывать.

12:27
+2

Некоторые мной не прочитаны. Так что, есть что почитать! Спасибо, Вит!

15:39
+2

Обалденно! Три плюса за пост+++ Прочитал с удовольствием!

Комментарий удален
00:43
+2

Всем привет.

07:45
+2

Я честно говоря не понял смысл сего действия. Архив на то и оставили, что можно почитать ) Ты бы лучше передачу начал вроде «Серебрянный шар», где показывал по отдельности и возможно с какими-то дополнениями от себя )

10:30
+3

А никакого смысла нет. Мне понравились стиши, я их собрал в одном месте. На долгую память ))

Идея у тя прикольная, но мну не настока вумный — стиши разбирать.

12:41
+2

Зачем разбирать? Тыжпрозаик! Напиши оправу к стиху, преподнеси как-нибудь вкуснее.

12:52
+3

А! Да, есть такая идейка. Как-нить придумать длинный роман и тиснуть туда все полюбившиеся вот эти вот ваши стиши. И назвать соответствующим образом — Дохтур Живагу, или ещё как-нить, в том же духе.

А то джаз был, рок-тексты освоил, пора выходить на новый уровень романтизму!!!

08:21
+3

нинада длинный… краткость сестра Атланта )))

Иду по улице, устал, присел на скамеечку, смотрю лежит книжица со стихами классиков, но запомнилось не это, запомнилась закладка, на которой ровным, почти каллиграфическим почерком было написано:



День облачных слонов



Бог оставляет прореху в груди Адамовой…

Тучи – хоть бы одну прореху оставили мне.

Ливни идут и идут литургией храмовой.

Мир то ли к черту катится, то ли топится в полынье.



Где-то бредут по свету слоны мои белые.

Как же, воздухоплавам, дышится под водой?

Осень берет их след. И остается им путь на север

Или молчание водной пыли над мостовой.



09:42
+2

Слушай, у тя хорошо получается. Ты продолжай, продолжай

22:26
+2

Спасибо, Виталь. Почитала, вспомнилось многое…

А у Вспыха мне нравится больше это:

«Древность прилипшей к скамейке жвачки

Стремится к возрасту пирамид

А на ней — пожилой собачник.

Спит.

Или делает вид что спит



Рядом пристроилась дама в черном —

В очках, с характером и клюкой.

Всеобъемлющесть пантеона

Завершается юным мной.



Сижу. Скучаю. Лопаю вишни.

Пора завязывать осторожничать:

Во мне недостаточно индуизма

В вишнях — полно косточек.



Бросаю косточку в собачьего бога

Ему на мелкого хулигана

Плевать, как чукче плевать на йогов

Созерцающих воды Ганга.



Промазал. Клякса красного цвета

Явно хуже молнии Поттера.

Но кажется, даме хватит и этой.

Звонко смеясь, улепетываю.»

23:10
+2

Кажись, этого не видел. Впрочем, столько перечитал, что могло замылиться.

23:42
+2

Всё-тки вспомнил. Да, точно читал. Прикольно, конечно, но тут я не вижу того, что видите вы )). Эхо мне кажется… эээ… звонче. Как более чисто взятая (та же, в принципе) нота.

Спойлер

10:48
+3

Вспыховое любимое



Не реви. Не горюй. Не сетуй.

Не бросайся в людей говном.

Успокойся. Пожуй конфету,

Сфокусируйся на одном:



Истребляй, как пропойца — водку,

Заклинай — как змею факир.

Разорви своей боли глотку

Выпусти ей кишки.

11:04
+1

Да, это тоже читал. Симпотно, конечно, но не проняло.

Загрузка...