Час Волка

Час Волка
Эксклюзивность:
Уже размещалось где-то (старое)
Уровень критики:
Огонь - критика без ограничений
Часть I&II

Пролог

 

 Андрей припарковал свой подержанный тёмно-зелёный «Опель Вектра» под сенью одичавших вишен на краю облагороженной части дороги; прямо в том месте, где асфальт переходил в небольшой, уютно шуршащий под ногами, щебёночный отрезок, за которым потянулась уже неровная, ямистая, слегка зыблющаяся от пыли, просёлочная беспутица.

 Нужный дом, окружённый внушительным профнастильным частоколом, стоял вдали от чахлой деревеньки, на отшибе.

 «Если ты обеспеченный человек, — размышлял Андрей, вышагивая по ухабистой колее, разглядывая владение издали, — почему бы не проложить ещё триста метров асфальта, и не убивать личную, вероятно, довольно дорогостоящую машину?»

 Вопрос, естественно, являлся чисто риторическим, особенно ввиду предстоящей продажи фазенды, обсудить условия которой он, собственно, в столь ранний час и явился.

 Впрочем, вместо ожидаемого шестисотого «Мерседеса» у обочины ютился совершенно ментовской «Уазик» цвета хаки с заляпанным грязью старым номерным знаком. Авто, по какой-то не вполне очевидной причине, стояло не около отворенной калитки, а приткнулось ближе к углу забора.

 Андрей, сосредоточенный на своём, как-то не сразу заметил подле внедорожника двоих мужчин. На первый взгляд – типичных, занятых будничными делами, работяг.  

 Один из них, довольно крупного телосложения, торчал у распахнутого багажника, рассеянно наблюдая подъездную дорогу. Другой, поджарый, тащил на руках от приоткрытой калитки к «Уазику» тяжёлый деревянный ящик.

 Такое неравномерное распределение обязанностей поначалу слегка насмешило. Но стоило только оказаться в поле зрения странноватой парочки, как оба мужчины замерли на своих местах, моментально рассеивая настороженными взглядами непринуждённую улыбку Андрея.

Худощавый опомнился первым и, резко ускорившись, поднёс ящик поближе к упитанному. Затем, поставив коробку на землю, приложил ладонь козырьком ко лбу, прикрывая глаза от слепящего и начинавшего припаливать солнца. Неуверенно спросил:

— Эй, тебе чего здесь?!

— Мне бы хозяина… — громко отозвался Андрей, интуитивно ощущая исходившую от обоих напряжённость. Поспешно внёс ясность, — у меня назначено!

 Двое быстро переглянулись. Поджарый, недоуменно пожав плечами, подхватил ящик с грунта. Осторожно забросил увесистую ношу в багажник, задвинул вглубь кузова к парочке других подобных коробок. Неторопливо захлопнул задние дверцы.

 Упитанный в это время, сосредоточенно изучая лицо невольно замедлившегося Андрея, грубовато пояснил:

— Хозяин сегодня не принимает. Ты иди себе.

 Андрей ощутил в голосе незнакомца то ли издёвку, то ли прямую угрозу. Немного обескураженно потоптался на месте, не вполне понимая, что вообще происходит и как в такой ситуации действовать дальше.

 Внутренне решившись, двинулся всё-таки в направлении кованной калитки – не для того он припёрся сюда поутру, чтобы слушаться каких-то недотёп. Толстяк мгновенно выступил навстречу, преграждая путь:

— Эй, парень, ты что – совсем оглох?! Катись отседова подобру-поздорову!

— Но, — внутренне мобилизуясь и принимая на всякий случай нечто вроде расслабленной боевой стойки, заупрямился Андрей, — у нас вообще-то договорённость…

— Та вали уже, сказал!

— Михась, слышь? Пусть его, – разрешил вдруг худощавый, словно совершенно теряя к пришлому интерес. – Погнали лучше, надо быстренько мотнуться. Ведь сейчас как понаедут.

 У Андрея возникло ощущение, что двоица, действуя спаянной командой, неожиданно поменялась ролями. Подручный внезапно стал главным, а выглядевший доселе главным наоборот оказался подручным.

 Михась бросил в сторону товарища озадаченный взгляд. Потом до него вроде как дошло. Он заторможено ухмыльнулся, словно сражённый какой-то новой, весьма неожиданной мыслью.

— Ладно, чо это я, действительно. Договорено, говоришь? Ну, коли так, то иди, сходи, проведай так и быть… хозяина.

 Переглянувшись в который раз, теперь со странными какими-то улыбочками, напарники запрыгнули в «бобик» и дали дёру. Бывалый уазик нещадно затрясся на ухабах, громыхая, как целый трамвай.

 Андрей внезапно оказался на странном перепутье. После подобной встречи идти дальше не возникло ни малейшего желания. Проскочила мысль действительно вернуться к машине и потихоньку уехать… Как там было сказано? «Подобру-поздорову». И чёрт с ними, с деньгами!

 А на обратной дороге заехать всё-таки в родное село, навестить старушку-мать. Возможно, сходить на реку, до сих пор снившуюся иногда по ночам. Ту самую, где, казалось, провёл целое детство. Да и отрочество вместе с юностью тоже. Всю прежнюю беззаботную жизнь до армии, до боевых вылазок, до… Точнее, даже не так — в первую очередь конечно же сходить на реку!

 Какой-то она теперь ему увидится? В детстве казалась широченной, а сильное течение тогда вовсе пугало…

 Однако, если удастся провернуть сделку по продаже дома, можно будет не только забыть на время о необходимости платить за съёмную квартиру в городе, но и приобрести, вкупе с грабительским пакетом связи, либо одну из новеньких Моторол либо, например, 909-ю Нокию, заметно выделившись таким образом из рядовых риелторов. Сделав следующий, после покупки авто, заметный шаг к новой благополучной жизни…

 Действуя скорее по наитию и вопреки прежним размышлениям о том, чтобы просто свалить, двинулся вперёд. Как бы там ни было, для начала стоило всё-таки попытаться закончить работу.

 Предупредительно клацнул кнопочку установленной при входе селекторной связи. Где-то неподалёку, по-видимому в самом доме, раздался и сразу затих негромкий писк.

 Звук показался неприятным.

 Помедлив с проникновением на территорию, окинул взглядом верхушки забора, — нет ли камеры наблюдения? Ту, в которую можно помахать, предупреждая обитателей о своих добрых намерениях. Но видеокамеры нигде не оказалось.

 На звонок тоже никто не отозвался.

 Андрей звякнул ещё пару раз, с прежним результатом. Чертыхнувшись, вошёл во двор. Никого вокруг не заметив, двинулся по садовой краснокирпичной дорожке к невысокому крыльцу дома, удивлённо разглядывая обстановку.

 Во дворе царил полный беспорядок. Тут и там зияли какие-то траншеи, вероятно выкопанные для прокладки водопровода и всевозможных коммуникаций. Повсюду высились кубы красного кирпича на паллетах да купчились нагромождения гравия и щебня.

 В углу участка, в стороне от рабочего мусора, разравняв краюху холма строительного песка, хозяева разместили детскую площадку с маленькой беседкой в стиле избушки на курьих ножках и небольшим бассейном.

 Жилой дом явно перестраивался из старого – основная часть фасада была обложена облицовочным, привносящим викторианские нотки, камнем, но благодаря частично уцелевшей, жутко почерневшей от времени, деревянной пристройке, здание в целом выглядело пока несколько химерическим.

 Отживший своё древний хлев, стоявший некогда напротив прежнего дома, снесли, а оставшиеся от него мёртвые доски свалили кучей у забора. Возведённая вблизи остатков сарайного фундамента новенькая подсобка выглядела монументально, но несколько причудливо из-за лишь наполовину крытой крыши и торчавших оголённых брусов.

 При том, что многих мест ремонт ещё не успел коснуться, кое-где уже требовалась повторная реставрация…

 Всю парадную сторону веранды дома украшало некое подобие витража на гриновский сюжет: мечтательная Ассоль встречает подгоняемый блистающим рассветом корабль с алыми парусами.

 Но одно из крупных декоративных стеколец оказалось разбитым — его даже не заменили. У аккуратно выгравированной девушки не хватало части руки, так что тонкие пальцы на следующем цельном фрагменте выглядели диковато.

 В определённый момент, по-видимому, хозяева решили строительство вовсе забросить, продав участок к чертям. Возможно, их утомил бесконечный ремонт и вечная неустроенность.

 Ещё издали присматриваясь к дырке в стекле, Андрей попытался одним глазом заглянуть вглубь веранды, но ничего там толком не разглядел.

 Повернул и потянул на себя ручку входной двери, намереваясь всё-таки войти, окликнуть то ли спящих ещё хозяев, то ли, возможную в таком месте, обленившуюся прислугу…

 В голову моментально ударил скопившийся внутри помещения тошнотворный запах.

 Мальчишка лежал практически сразу за порогом, чуть левее от двери, около маячившего между входом и углом веранды помойного ведра, в лужице собственной крови. Совсем ещё пацан, скрючившийся на полу в трусах и майке, будто изображавший бегуна.

 Восприятие Андрея моментально раздвоилось. В ушах легонько зашумело, глаза заволокло туманом. Во рту появилась неприятная, немного подзабытая, но столь знакомая, горечь.

 Взгляд словно прикипел к рваной и окровавленной майке между лопаток паренька, тогда как ноги, продолжая инерционное движение, безвольно шагнули вперёд.

 Подальше переступая через окоченевшие щиколотки, Андрей схватился было за висевший на груди «Калаш», но того почему-то на привычном месте не оказалось.

 Обнаружив отсутствие оружия, слегка опомнился.

 Ощущая себя странно беспомощным без экипировки, сделал ещё несколько неуверенных шагов по веранде и застыл, разглядев дальше по коридору второй труп.

 Поверженный грузный мужчина покоился на половичке, привалившись к стене странно вывихнутым, будто изломанным, телом.

 Наверное, тот самый «хозяин», с которым ему было «назначено». В отличие от мальчишки, истёкшего кровью на голом полу, область вокруг мужчины была лишь слегка очерчена неровным рыжеватым пятном. По-видимому, плотный коврик неплохо впитал мокроту.

 Кого-то другого тут наверняка бы вырвало, но…

 «Чёрт! Погнался дурак за длинным рублём», -  поругал себя Андрей, по старой привычке заменяя матерные слова первыми пришедшими на ум идиомами и поневоле пятясь назад; ощущая, будто оказался то ли в жутком поствоенном кошмаре, то ли в какой-то колдовской западне. – «Отупел всё-таки на гражданке, отяжелел».

 И куда только подевалась прежняя острота восприятия? Как можно было сразу не уловить исходившую от той парочки угрозу?

 Пытаясь внутренне собраться, Андрей полусознательно анализировал обстановку.

 Подле мужчины, чуть в стороне от вывернутой над головой самым непостижимым образом руки, лежал пистолет. Хорошо знакомый как по форме, так и по коричневой рукояти. «Макаров». Похоже, вывалился из ладони во время падения тела.

 Вероятно, хозяин намеревался от нападавших отстреливаться, но, видимо, не сумел.

 Приближаться к оружию Андрей не торопился. Да и идти дальше в дом, чтобы изучить всю изнанку сноподобной яви, желания у него не возникло ни малейшего.

 Уже увиденного показалось вполне достаточно. А мысль в голове возникла ровно одна: «Валить отсюда нахрен и поскорее!»

 Всё-таки одно дело – проводить ударные вылазки в составе хорошо знакомой боевой группы далеко на чужбине. Совсем другое – оказаться вблизи родного дома в какой-то абсолютно «левой» ирреальной ситуации.

 Андрей обернулся ко входу. Восходящее над миром солнце, проникая сквозь разноцветный витраж, залило веранду потусторонним светом. Мужчина словно оказался внутри аквариума. Посреди мирного идиллического мирка, внезапно наводнённого дохлыми рыбками. Одной из которых, если чересчур замешкается, суждено стать и ему. Но пока ещё жив, то…

 Снаружи внезапно донёсся шум двигателя. Андрей от неожиданности слегка присел, и, не обращая больше ни малейшего внимания на мёртвые тела, поспешил к двери.

 Вновь заглянул в разбитое стекольце, только теперь украдкой, изнутри-наружу, будто преступник какой.

 К дому вернулся тот самый Уазик и застыл прямо перед приоткрытой калиткой.

 Сердце гулко застучало в груди. Опять эти двое… неспроста они ему сразу показались подозрительными.

 Заглушив двигатель, напарники не спешили покидать машину. По-видимому, ждали кого-то ещё.

 «Сейчас понаедут!» — вспомнил Андрей.

 Кто именно понаедет оставалось только догадываться. Может подельники, может «органы», а может и ещё кто… В голове путалось, он никак не мог сообразить какова роль этих двоих в существующих раскладах. Если они местные менты – то почему тащили из дома какие-то ящики? А если, что вероятнее всего, бандиты, то зачем опять приехали?

 Как поступать дальше, было так и вовсе непонятно. Поспешить наружу, опасаясь схлопотать пулю, или выждать немного?

 Долго колебаться Андрею не пришлось.

 К воротам резво подкатило ещё несколько машин. Послышались хлопки дверей, собачий лай. Раздалось множество голосов. Следом подтарахтел мотоцикл. За ним второй и, кажется, третий.

 Затем заговорили в рупор:

— Эй, там, в доме, есть кто живой?!

 В первый миг Андрей даже слегка опешил. Но сразу опомнился:

— Да! — закричал после короткой паузы и на всякий случай добавил. — Я без оружия, выхожу!

— Давай! – подначили снаружи. — Но медленно. Очень медленно!

 Однако стоило ему только чуть высунуться на пороге, как раздался плотный хлопок – чей-то револьвер выплюнул пулю. А потом ещё одну и ещё, разнося по двору пугающее эхо выстрелов.

 То ли у кого-то сдали нервы, то ли…

 «Идиоты!» — пронеслось в голове, во время обратного броска за дверь. Слава богу, кое-какие навыки у него остались!

 Слегка опомнился Андрей только на полу, машинально пытаясь прикрыться мёртвым мальчишкой. Что-то ему это всё напоминало. Даже слишком…

 Но думать времени не было — звуки беспорядочных пистолетных шлепков моментально дополнил знакомый обрывистый стрёкот. У кретинов снаружи оказалось в руках серьёзное оружие, и оно теперь вовсю разрезало воздух короткими очередями.

 Битые кусочки плексигласа с шумом полились на пол – мечты Ассоли и Андрея о прекрасном будущем рассыпались прямо на глазах.

 Причём в душе мужчины невольно зародилось и нарастало неприятное ощущение, что под прикрытием автоматной очереди несколько человек уже поспешно подбираются ко входу, готовясь с боем ворваться в дом…

 Тут Андрею окончательно снесло крышу, дальше им управляли одни инстинкты. Сделав в направлении коридора длинный бросок с кувырком через плечо, он подхватил с пола валявшийся пистолет.

 Прижался, сидя на корточках, к стене напротив трупа мужчины. Совершенно автоматически произвёл ряд выверенных движений — магазин, предохранитель, затвор, палец на спуск.

 Застыл посреди прихожей, с вздёрнутым к потолку дулом пистолета, между двумя мертвецами: молодым и зрелым. Скорее всего, между отцом и сыном. Напряжённо вслушиваясь и вглядываясь в окружающее пространство.

 Тишина продлилась лишь несколько мгновений – снаружи почудилось странное движение. Что-то приближалось очень быстро и практически бесшумно.

 «Собаки!» — осознал Андрей даже прежде, чем из узкого дверного проёма показалась первая оскалившаяся морда.

 Всякое случалось в жизни, но обученные ротвейлеры на него ещё не бросались. В голове мгновенно промелькнули инструкции по самообороне: до последнего ждать приближение четвероногого; в момент атаки, пытаясь отвлечь внимание пса, резко выбросить свободную руку в сторону и стрелять!

 Впрочем, завидев несущиеся бесноватые хари ничего он никуда не отбрасывал, а упав на одно колено и крепко подперев ладонью запястье руки, удерживающей пистолет, принялся чуть не панически палить, палить, палить… прямо в нацеленные на него раззявленные пасти.

 Оба пса, скуля и коная, полегли рядом с человеческими трупами.

 Слегка опомнившись, Андрей попытался бегло сосчитать — сколько выстрелов произвёл? Пять, шесть? Вопрос был отнюдь не риторическим — в пистолете не так-то много патронов.

 Приблизительно прикинув количество, а псы практически свели его с ума, похолодел — похоже, истратил больше, чем показалось вначале. Возможно, опустошил две-третьих обоймы. Что ж если повезёт, он сможет проверить точно немного позднее.

 А теперь — вперёд! Тем более, что за дверью уже раздавался, казавшийся оглушительным, топот.

 Андрей бросился напрямик по коридору. Спиной ощущая приближение противника, произвёл пару выстрелов назад, просто наобум, лишь бы хоть на мгновение задержать преследователей.

 В ответ зазвучала новая канонада, окончательно разнёсшая веранду в щепки.

 Раньше ему не раз приходилось сталкивался с подобным: стоит только страху возобладать, как начинается натуральная вакханалия пальбы.

 Стремительно преодолев коридор, он ворвался в большую комнату, панорамные окна которой, прикрытые воздушной тюлью и бежевыми шторами с пышными пионами, выходили на противоположную от входа сторону двора.

 Делая разбег, вскользь обежал глазами обстановку комнаты.

 Заметил застывшую подле широкой кровати молодую женщину, напоминавшую скорее коленопреклонённую статую, только вот в пёстрой ночнушке. Вместо головы у неё зияла жуткая пустота — лишь изодранный обрубок шеи да кровавая окрошка, протянувшаяся метра на полтора от тела: окрасившая болезненно алым пол и розы на обоях, изморосившая мельчайшими брызгами всё вокруг.

 Разглядел посиневшего младенца в люльке и отброшенную на пол маленькую, в синеглазках, подушечку, на которой будто отпечаталось сморщенное лицо малыша…

 Хотя увиденное в комнате проскользнуло перед сознанием лишь на долю мгновения – мозг Андрея настойчиво зафиксировал все самые неприятные детали. Те самые, от которых потом просыпаешься в ужасе; желая отвлечься от которых приходится потом визуализировать памятный с детства бег родной реки. Стремительный, странно успокаивающий, убаюкивающий.

 Множество невинных жертв пришлось ему повидать на войне, но младенец, здесь… к чему такая бессмысленная жестокость?!

 Не поспевая за размышлениями, Андрей, промчав сквозь комнату, совершил, кое-как сгруппировавшись, отчаянный прыжок прямо в широкое окно. Выбил, слегка запутавшись в занавесках и прикрывая лицо плечом, стекло. Вывалился наружу вместе с рамой и осколками.

 А стрельба позади всё не прекращалась. К счастью, застрявшее перед дверью стадо баранов так стремилось хоть кого-нибудь поскорее «завалить», что даже не потрудились оцепить дом.

 На бегу избавляясь от прицепившейся тюли, устремился к сваленной подле забора груде деревянных поддонов.

 В один короткий миг сознание Андрея будто оторвалось от тела, наблюдая за собственными действиями как бы со стороны: короткая пробежка к забору, отталкивание от поддонов, отчаянный бросок вверх, крепкий захват ранящих ладони остриёв ограждения, резкое подтягивание… И вот уже в следующий момент он – мгновенно забросив ноги от земли в небо – соскакивает с высоты, тяжело приземляясь по обратную сторону ограждения.

 На пронзившую тело резкую боль, мгновенно вернувшую сознание на место, времени отвлекаться не было: стоило только нападавшим сообразить, что да как – и ему несдобровать. Вначале разорвут на куски и лишь потом начнут разбираться — кто тут прав, а кто виноват.

 Не позволив себе ни секунды передышки, помчался через огороды, кусты и пустыри в направлении отдалённой группы деревьев.

 Куда угодно, лишь бы поскорее спрятаться. А там уже, немного отдышавшись, хоть каплю передохнуть.

 Во дворе на короткое время всё стихло. Оттуда доносились лишь испуганные перекрикивания. По-видимому, его ещё искали на участке.

 Преследователи похоже никак не могли взять в толк, что беглецу удалось улизнуть.

 Ничего удивительного. Через тот частокол невозможно, кажется, так запросто взять и перебраться. Хотя ему каким-то образом это удалось…

 Впрочем, не впервой. Такова сила ужаса – творить сверхобычное.

 Все эти размышления, и ещё многие другие, скользили в голове, не сильно зацепляя разум, пока Андрей нёсся наискось через поле, желая поскорее добраться до медленно приближавшейся лесополосы.

 А на территории дома вновь раздались беспорядочные выстрелы и застрекотал автомат… Верно, кому-то там что привиделось – и это уже не так-то просто остановить.  

 Как же всё знакомо!

 Лишь оказавшись, наконец, в тени деревьев, весь мокрый от напряжения, понял: что-то очень мешало ему во время бега, давило на поясницу. Осознал, что автоматически сунул пистолет под ремень, по центру спины.

 Настороженно поглядывая в сторону дома, удивляясь тому, что до сих пор никто не помчался за ним, вытаптывая ботинками пожухшие стебли картофеля и разрывая сухую землю мотоциклетными шинами.

 Рассеянно изучил ствол. Точно — «Макаров». Наверняка модифицированный. Похоже, изначально небоевое оружие переделали в огнестрел. Заменена пружина, увеличена обойма…

 Хозяин дома явно был не из простых. Возможно, потому и задушен младенец? Наверняка тут бандитские разборки, кровная месть, ещё какое-нибудь варварство в подобном роде?

 Люди вообще большие специалисты по части дикости… На войне он это хорошо усвоил.

 Ну, не важно.

 Хотя стало немного яснее почему те парни стреляли сразу на убой, практически без предупреждения. Им было просто наплевать кого «порешить».

 Убит по-видимому какой-то крупный авторитет и тут же подтянулись подельники – с охранными собаками, пистолетами, ружьями, автоматами… людьми в форме… Хотя в нынешних реалиях присутствие последних не удивляло. Скорее выглядело само собой разумеющимся.

 Но как теперь быть? О том, чтобы попытаться вернуться обратно в машину нечего, конечно, и думать. А ведь лишь каких-то двадцать минут прошло с тех пор, как он, отключив магнитолу, спокойно вышел из «Опеля», однако жизнь с тех пор успела круто перевернуться с ног на голову…

 И что ему, собственно, оставалось делать теперь? Пожалуй, и дальше бежать, бежать, бежать… зайцем через поля. Попытавшись ввести преследователей в заблуждение, будто намеревается укрыться в лесной глуши, прорваться «куширями» к находившемуся приблизительно в тринадцати километрах отсюда областному центру.

 Где нет чрезвычайно яркого света больших городов, а ритм жизни напоминает скорее сельский. Так что можно затаиться на время в захудалом окраинном отеле. И при этом, если повезёт, остаться незамеченным для слишком любознательных глаз.

 День-другой, в случае удачи, удастся переждать. А тогда, немного отдышавшись, можно будет уже спокойно обдумать: кому стоит звонить, а кому не стоит; каких знакомых теребить, а о каких лучше пока позабыть; и каким вообще макаром из создавшейся ситуации выкарабкиваться.

 

I. В темноте

 

Глава 1

 

 Пробудился.

 Жёлтый зрачок луны, обезображенный сизым бельмом, настойчиво заглядывал в окно, взывая к нутру, расшевеливая приглушенные инстинкты.

— Ты всё-таки собрался идти… на дурацкую рыбалку свою? — раздался сонный голос женщины, попытавшейся было прижаться к бедру своим дряблым телом.

— Да, — отозвался холодно, неторопливо садясь на кровати. Сторонясь костлявой, опостылевшей бабской плоти.

— Ну и вали! – злобно воскликнула она, сердцем вероятно ощущая, что уже не вернётся. – Обойдёмся как-нибудь.

— Вот и отлично, — произнёс отчуждённо, вглядываясь в призрачно-подсвеченную темноту за окном. Пытаясь уловить и прочувствовать необузданную пульсацию ночи.

— Может всё-таки останешься? – после короткой паузы необычайно ласково поинтересовалась она. В голосе зазвучала особая, обычно не характерная для неё, трепетность.

 В ответ только зубами скрипнул. Вот уж — женщина! Вклинилась, как всегда, не вовремя. Только сбила с настроя.

 Неплохо бы, конечно, перерезать ей напоследок глотку. Либо притопить в ванне наполненной ледяной водой…

 Посмаковав немного подобные мысли, поднялся с постели. Развёл локти в стороны, сделал парочку энергичных круговых движений корпусом, разгоняя кровь.

 Очень хотелось выпить кофе и чем-нибудь да позавтракать, хоть бутербродом с жёсткой колбасой, однако желание поскорее вырваться из наскучившей клетушки преобладало.

 Торопливо надел заготовленный накануне походный костюм. Поспешил из комнаты, оставляя женщину наедине с собственными прокисшими мыслями.

 Откопал в чулане припрятанный посреди разнообразного хлама большой рыболовный чехол. Натянул походные ботинки, накинул на спину лёгкий рюкзачок и, не прощаясь, покинул квартиру.

 Менее чем через час, сопровождаемый утренними сумерками, объявился на вокзале.

 Приник к первому попавшемуся открытому окошку кассы, поинтересовался временем отхода и направлением ближайшей, но как можно более дальней, пригородной электрички.

 Приобрёл билет до конечной станции.

 На пороге вокзального здания купил у случайной бабульки с клетчатой сумкой в ногах три тёпленьких, обмотанных чёрствыми промаслившимися салфетками, напоминавшими порезанную на квадратики дешёвую туалетную бумагу, жаренных пирожка – два с мясом и один с капустой, да стаканчик растворимого кофе без сахара.

 На вокзале даже в этот очень ранний час царила досадная суета. Так что перекусывать на улице не стал, а поторопился в вагон заблаговременно подошедшей электрички, издавшей при открытии дверей шум, напомнивший облегчённый выдох.

 Пристроил рюкзачок с рыболовным чехлом на полке и, приткнувшись около окошка, уплёл с повышенным аппетитом сочные пирожки. Запил их тёплым кофе, медленно смакуя каждый горький глоток. Тщательно вытер ладони и губы теми частями промасленных салфеток, до которых не дотянулись расплывшиеся пятна жира. Скомкав бумажки, сунул их в стаканчик. Стаканчик бросил под лавку.

 Подложил под голову походную кепку и, уперев её в вагонное стекло, приготовился ко сну. Скрестил руки на груди, вальяжно перекинул ногу за ногу. Прикрыл глаза, напряжённо ожидая отхода поезда.  

 Когда вагон, наполнившись народом, бессчётное множество раз хлопнув дверьми и невнятной скороговоркой протараторив через фонящий громкоговоритель названия двадцати с лишком станций, рывками тронулся с места – понемногу задремал…

 И только вот, кажется, отключился, как в ватное сознание втёрся мутный сон.

 Будто бы вечер. Конец удушливого, жаркого дня.

 За пышно накрытым столом, прямо напротив, сидит женщина, похоже, красивая. Причём, по дивной фантомной причуде, ещё и является законной женой.

 Почему, вдруг, именно женой? Во сне деталей не разобрать. Но выглядит нереальность чрезвычайно правдоподобно, сердце происходящему верит.

 Находится женщина хоть и близко, только руку протяни, но, между тем, слегка в отдалении, притуманенная сгустившейся полутьмой, так что черт лица, как ни старайся — не разглядеть, и поясняет что-то крайне важное насчёт воспитания ребёнка.

 Голос её, напоминавший по тональности говор какой-то известной (во сне никак не получалось вспомнить, какой именно) певицы — красив и монотонен. Но хоть и звучит он спокойно и завораживающе, однако в пространстве над столом ощущается непонятное напряжение. Будто вот-вот грянет беда.

— Бать, — раздаётся внезапно испуганный детский возглас со стороны. – Бать, слышь. Сюда, скорее!

 Окрик этот – как болезненная вспышка, излишне яркая искра в тёмной глубине сознания. Всё нутро взывает в ответ, требуя тут же вскочить, поспешить на помощь… но что-то мешает сдвинуться с места, шелохнуться даже.

 Будто прикованный, очарованный колдовским женским голосом, так и вынужден сидеть, выслушивая её пространные, совершенно неразличимые разъяснения. Хотя если напрячься как следует и хорошенько вслушаться – произносит она сплошную умалишённую белиберду…

 Но почему-то никак нельзя даже сдвинуться, не закончив беседу. А сама жена, между тем, словно и не слышит молитвенный зов ребёнка.

 Сколько душа ни рвалась спасти просящего о помощи пацана — тело никак не поддавалось.

 Однако попытки не прошли даром — фигура женщины стала постепенно расплываться, теряя очертания, пока совершенно не растворилась в белом огне. А вой ребёнка, хоть и орущего уже так, словно его сжигают заживо, всё заметнее отступал на дальний план.

 Последним усилием воли заставил себя окончательно отринуть гипнотизирующий голос женщины и, сорвав оковы, резко встать с места… Но встать как-раз на самом-то деле не получилось.

 Зато удалось очнуться – вероятно, от настойчиво бьющего в глаза солнечного света.

 Колея, давно покинув городскую черту, понемногу свернула на запад, подставляя правый бок вагона пылающему светилу. Именно оно уже какое-то время мешало спать, неосознанно раздражая.

 Отсюда, похоже, и кошмарные грёзы.

 Приходя в себя, понемногу разглядывая осоловелых от жары соседей по вагону, с облегчением осознал – никакой жены и сына не существовало и в помине. Да и в целом, ни женщина, ни мальчишка никого не напоминали – сколько не пытался напрягать память. Приснится же такая ерунда!

 Ну, да ладно.

 Бросил ослеплённый взгляд на «Командирские» — с момента отправления поезда прошло немногим более часа. А если ещё вспомнить, что электричка ползла медленно, часто останавливаясь то на заброшенных полустанках, то на светофорах, пропуская километровые товарняки – не так-то далеко, получается, отъехали от города. 

 Пригляделся к проносящимся мимо осиянным окрестностям: разделённые лесополосами неровные прямоугольники полей – кукуруза, пшеница, капуста, гречка… картофельные поля. В мерцающей дали притаился кусок густого леса. Мимо неспешно проплыл потерпевшим крушение обломком совсем уж дряхлый хуторок.

 Увиденные места чем-то привлекали, нравились. Казались дикими, заброшенными, давно позабытыми богом.

 Расправил мятую кепку, нацепил её на макушку. Немного пьяно стащил с верхней полки рыболовецкий чехол и рюкзачок. Медленно двинулся, словно моряк по качающейся палубе, к тамбуру.

 Покинул электричку на следующей, случайно пришедшейся на довольно крупную деревушку, платформе.

 Все подобные станции до коликов напоминали одна другую. Убогое, неухоженное со времён Союза, в лучшем случае лишь слегка подкрашенное, ветхое здание с часами и вывеской-названием деревеньки. В некотором отдалении от центрального корпуса – блевотный сортир.

 Внутри маленького вокзального здания, если оно, конечно, не заколочено основательно — безысходный зал ожидания, где обязательно, на немногочисленно-уцелевших откидных креслицах, похрапывает, обложившись баулами, либо парочка местных пьяниц, либо неприхотливое семейство кочующих цыган. Либо ещё какие-то заблудшие души, случайно застрявшие на станции в ожидании попутного поезда.  

 Позади здания, обязательно, местные театральные подмостки: большой пустынный двор, долженствующий обозначать привокзальную площадь.

 Напротив станции, за «площадью», типично помещаются: по левую сторону — унылейший, только вот, кажется, восстановленный после очередного пожара, деревенский кабак, а по правую – более цивильный, явно подвергавшийся ежегодному оштукатуриванию, сельский магазинчик.

 На этом главные достопримечательности обычно и заканчивались. Разве что где-то в стороне над хатками торчал ещё золочёный куполок церкви – их много где понастроили в последнее время, либо восстановили.

 Спустившись по бетонной лесенке вокзала во двор и окинув быстрым взглядом неизвестные прежде, но знакомые по существу, окрестности, сразу к светлому зданьицу и направился.

 В который раз подивился жуткой скудности ассортимента выселковой лавки.

 Впрочем, в наличии оказалась худо-бедная колбаса, вяленький какой-то, однако всё ещё съедобный с виду сыр, и, естественно, свежайший хлеб, запах которого наполнял помещение, спасая прочее нищебродство. Ведь то, что сельский «Кирпичик» вкуснее и прянее любой городской булки, знал не понаслышке.

 Дополнив покупку треугольным пакетом более-менее свежего кефира, покинул магазин, а вскорости, двинувшись обходной, местами сохранившей остатки асфальта дорогой, и село.

 Проскользнул прогулочным шагом мимо заброшенного кирпичного заводика, достиг бескрайнего пшеничного поля. Пройдя немного по черноватому летнику, насквозь пересекавшему рябящую безбрежность, устроил под чистейшим, без малейшего пёрышка, голубым небом, скудный, но аппетитный, ввиду душистого аромата перезревших злаков, завтрак.

 Вкусив неторопливо непритязательных магазинных даров и немного переведя дух, неспешно побрёл по летнику, останавливаясь иногда чтобы вытереть кепкой пот со лба.

 Урожай с полей уже начали собирать – буйство злаков местами сменяла срезанная под корень пустошь. Изредка на горизонте объявлялись комбайны, тракторы и прочие грузовые машины.

 Достигнув потихоньку то ли конца, а то ли начала выглядевшего поначалу бесконечным поля, свернул к тополиной посадке на холмике, оттенявшей просёлочную дорогу, и прилёг отдохнуть прямо меж узловатых корней деревьев, на травке.

 После некоторой передышки побрёл по выезженной сельхозтехникой грунтовке. Двигаться по такой дороге стало заметно легче, во всяком случае, не приходилось больше спотыкаться о стерню.

 Так и плёлся холмами вверх-вниз, взбивая ногами пыль, периодически поглядывая на стрелку компаса.

 Вскоре осознал, что дорога пусть и более удобная, но только ведёт не в том направлении — приближает к железнодорожному полотну. Тогда как наоборот, требовалось уйти от цивилизации подальше, в самую гущу деревенской глуши.

 Решил вновь свернуть в поля и продолжил шагать, шагать, шагать, особо не разбирая пути, лишь изредка корректируя направление по маленькому компасу — стеклянному пузырьку на широкой боковинке ремешка часов.

 В конце концов, отупев от бездорожья и палящего солнца, вновь завалился прикорнуть в тени очередной попавшейся по пути посадки. Раннее пробуждение, чуткое поездное полузабытье с раздражающей фантасмагорией, излишек свежего воздуха, наконец, дали о себе знать. На сей раз отключился основательно.

 Ненадолго опомнился лишь тогда, когда внезапно обнаружил, что подложив руку под голову, уже некоторое время бодрствует. Лёжа на спине затуманено наблюдает, как хищная бурая птица медленно парит над полем, высматривая добычу.

 То ли степной орёл, то ли более редкий чёрный коршун, а может обыкновенный канюк – на таком расстоянии, да при столь ярком солнце не разглядеть.

 Птица, выставив крыло под прямым углом, корректируя таким образом полет, промышляла, вероятно, на зайчиков, сусликов, тушканчиков и прочих мышей-полёвок...

 Сопровождая долгим взглядом её бесконечное парение, понемногу закунял. А стоило только ей надолго исчезнуть из поля зрения за ярким мерцающим горизонтом – вновь заснул. И долго ещё парил в забвении, ощущая в душе лёгкий свободный полёт собрата-охотника.

 Когда полный сил и свежести внезапно очнулся накануне заката, то с некоторым даже удивлением обнаружил близкую, утопшую в зарослях, деревушку и симпатичный приземистый домик неподалёку.

 Понял сразу — попал туда, куда надо. Значит, чуйка сработала, а ноги сами принесли правильно.

 Неподалёку от места отдыха, в глуби густой рогозы, из-под земли пробивался источник, бесшумно струившийся в сторону села. Вероятно, растекаясь посреди деревни полноводным озером с карасями.

 Освежившись у истока речушки, бодро, но всё так же неторопливо, принялся за приготовления. Спешить-то некуда. Тем более с этого момента самая пресная и тягомотная часть похода заканчивалась, а начиналось уже чистое удовольствие. Приход которого всегда приятно немного оттянуть.

 Высыпал из рыболовецкого чехла на траву лёгкие пластиковые удилища и разнокалиберные стекловолоконные коленца спиннингов.

 Следом за служившим бутафорией барахлом на землю выпали более тяжёлые детали, тщательно завёрнутые в несколько слоёв промасленной и сухой бумаги.

 Укороченный приклад. Сдвоенный вертикальный обрезанный ствол. Перевязь патронташа с рассованными по ячейкам патронами.

 Присел у разбросанных на земле свёртков, извлекая части из шуршащих в руках газет.

 Полная сборка ружья произошла быстро и непринуждённо. Лёгким, привычным движением закрепил отдельные узлы в одно целеустремлённое целое. Стволы словно влитые встали в коробку замка ударно-спускового механизма.

 Поднимаясь во весь рост на фоне алого, обещавшего на утро жару, заката, закинул патронташ на плечо, продев его через голову. Повесил вдоль тела наискось, как у мексиканских «камарадос» — разве что сомбреро не хватало для полного вживания в роль.

 Цепляя на пояс нож (пользоваться которым не очень-то любил, предпочитая огнестрел), немного понаблюдал за тем, как полыхает закат – вид нерукотворного огня порождал в груди странное восторженное чувство.

 Полностью стемнеть должно было только минут через двадцать-тридцать, обычно по деревням в это время только садились ужинать.

 Утомлённое буденной работой семейство собиралось обычно за общим столом на улице под каким-нибудь плодовым деревом. Взрослые чуть выпивали, расслабляясь после дневных трудов. Лишь когда сгущалась темнота, женщины, оставив мужчин, загоняли самых младших в хату – мыться, готовиться ко сну. Чуть позднее, чтобы не засиживаться, старшие перебирались туда и сами, ведь им тоже обычно предстояло проснуться рано, до рассвета.

 Одним словом – спешить всё ещё некуда. Перебросил оружейный ремень через шею, водружая обрез чуть пониже груди. Локти поудобнее упёр в ружьё, расслабляя мышцы, позволяя внутренним энергетическим токам приятно кружить по верхней части тела при каждом размеренном шаге.

 Неторопливо добрался до первого, на краю посёлка, домика – жилище было погружено во тьму и выглядело дремотным, практически бездыханным.

 Хотя на самом деле, люди внутри ещё не успели даже увидеть первый сон.    

 Нашёл на ощупь крючок калитки и, открыв её, проскользнул во двор. Фонарь, установленный над входом в пристройку, ярко освещал подход к дому.

 Нога случайно наткнулась на что-то острое и твёрдое. Поднял с земли крупный камень. Подбросил пару раз в руке, швырнул в окно веранды. Стекло брызнуло осколками.

 Внутри зашевелились, зашумели, забегали. Немного постоял, ожидая. Но всё никак. Подхватил ещё один камень и кинул в соседнее окно.

 Тут уж из дому выскочили сразу трое — друг за другом. Здоровые лбы, крепкие ребята. Первый постарше, слегка сгорбленный — матерясь и проклиная хулигана на все лады. За ним двое юнцов, один другого моложе, но явно неробкого десятка.

 У самого младшего в руках оказалась скалка, у того что постарше — нож, а у взрослого (последнее показалось особенно забавным) — чугунная сковородка.

 Без дальнейших разговоров быстро вскинул ружье, направляя дуло на верховодившего отца семейства и спустил оба курка разом.

 Обрез ударил дуплетом, короткая вспышка распорола темноту.

 Мужика срубило так, как ломает буря старое, мощное с виду, но уже подряхлевшее внутри дерево. Парни со своим враз ставшим бесполезным оружием в руках больше не пытались оказать сопротивление, а с расширившимися глазами непроизвольно отступали к двери.

 Пока их не сдуло напрочь, спокойно преломил ружье, выщёлкивая пустые гильзы. Неторопливо изъял из патронташа новые патроны, вставил в дуловые отверстия.

 Захлопнул, щёлкнув замком, обрез и хладнокровно, одного за другим, положил обоих парней, слегка напомнивших растерянных братцев из ларца.

 Итак, всё как обычно — мужчины погибли снаружи. Ну а для того, чтобы прикончить женщин и детей требовалось зайти внутрь.

 Перезарядившись на пороге, пошёл по комнатам отлавливать и отстреливать прочих божьих тварей.

 Маленькую старушонку приложил около печки, где она, вероятно напрочь глухая, всё ещё продолжала что-то там суетиться. Женщине средних лет, жавшейся к стене комнаты и поводившей дикими глазами, выстрелил прямо в лицо, превращая его в кровавую маску, навеки гася свет сознания.

 Напоследок какую-то молодую, но неладную, неуклюжую девку, вытащил прямо из-под узкой кровати, схватив за торчавшую наружу щиколотку, и, приставив дуло к неестественно надутому пузу, пропечатал насквозь, навылет.

 Так и бросил её корячиться на полу, придавленным пауком, решив, ради разнообразия, не добивать.

 Вся неторопливая прогулка по дому заняла минуты полторы, максимум две. Фаза активности оказалась слишком короткой — застоявшийся адреналин даже не успел толком насытить и разгорячить кровь.

 Ощутил слабое неудовольствие, переходящее в раздражённость и даже лёгкую злость. Следом возникло нетерпение. А за ним — острое желание подстегнуть, усилить эмоции.

 Поскорее покинув жилище, двинулся прямо к забору. Легко перескочил через разделявший участки невысокий палисадник. Постоянно о что-то спотыкаясь, быстро преодолел огромный огород, вынырнув из кустов у соседнего дома.

 Со всей силы двинул прикладом в окно. Пошурудил в образовавшемся отверстии дулом, дробя стекло, увеличивая дыру.

 Внутри возникло беспорядочное движение.

— Что здесь, крысы?! – воскликнул так злобно, будто там в самом деле шарили крысы. И тут же принялся палить наобум, практически куда попало, ориентируясь по мечущимся во тьме звукам. Будто в слепом тире. Быстро перезаряжаясь и продолжая поспешно тыкать на гашетки. Испытывая странное злорадное веселье.

 Изнутри всё явственнее доносились вскрики, стоны раненных. Поразительно, сколько же народу набилось в несчастной комнатушке? Целый цыганский табор там ночует или что?.. Успевай только отбрасывать стрелянные гильзы и вставлять на их место свеженькие патроны.

 В какой-то момент вой внутри будто достиг критической точки, вызывая в мыслях пресловутое пение грешников в аду, а затем, наконец, всё замерло — ни звука, ни шороха.

 Но продолжал машинально палить какое-то время, даже когда внутри окончательно стихло – огненные вспышки, коротко озарявшие темноту, казались хороши сами по себе.

 Отвоевавшись, до основания разворотил окно и забрался, через подоконник, внутрь комнаты.

 Под ногами слабо хрустнуло стекло.

 Пронизанный гарью воздух комнаты стало сразу же разъедать чем-то сладковатым, приторным, тошнотворным. Сквозняк, скрупулёзно просачивавшийся сквозь разбитое окно, лишь ускорял процесс разложения.

 Не дожидаясь, пока кровь начнёт затекать под ноги, сделал несколько стремительных шагов и, нащупав ручку, вышел из комнаты, плотно притворив за собой дверь.

 Коридор сельского дома оказался непривычно узким и длинным. По бокам виднелись проёмы ещё каких-то комнат или, возможно, чуланчиков. Но проверять, есть ли там кто – не стал. Какой смысл?

 Снял дверную цепочку со стены в конце коридора, открывая проход. Вышел на веранду и только там уже, намацав позади висевшей вдоль стены рабочей одежды выключатель, врубил свет.

 Тусклая лампочка, слабо моргнув, осветила нищенскую кухонную обстановку.

 На застеклённой террасе парил свежий ночной воздух, насыщенный запахом чего-то сочного, вкусненького.

 Тут только, подсознательно высматривая хоть какую-то пищу, подметил, что тело бьёт мелкая дрожь, а во рту скопилась обильная слюна.

 Прислонил карабин к двери. Вернулся к столу, выискивая стряпню.

 На столе, стульях и прочих кухонных поверхностях стояли глубокие тарелки, накрытые, вместо крышек, мелкими. Окружающее пространство было, казалось, переполнено этими разнокалиберными посудинами.

 Принялся открывать все тарелки подряд, обнаруживая в них нечто несъедобное — то перец горошком, то лавровый лист, то какие-то пахучие, но сухие растения.

 Краем глаза заметил на стоявшей в углу газовой плите большую сковороду. Откинул алюминиевую крышку. Обнаружил внутри скукоженные кусочки мяса, помалу индевевшие в толстом слое жира.

 По-видимому, остатки ужина большой семьи.

 Не желая возиться с приставленным к плите газовым баллоном, принялся извлекать из вязкого желе холодные комочки, сведёнными от напряжения пальцами. Жадно пережёвывая и поглощая один суховатый прожаренный кусок за другим.

 Опустошив пательню, стёр с чугунной поверхности, шматом обнаруженного на столе подсохшего бородинского хлеба, остатки жира и отправил пропитанную студнем мякушку в рот, удовлетворённо причмокивая.

 Удивительно даже, насколько, оказывается, проголодался.

 Расслабленно присел на деревянную табуретку, облокотившись о давно небелёную, потрескавшуюся стену. Желая приятно перевести дух. Дожидаясь, пока прекратится голодная дрожь в руках.

 Слегка переведя дыхание, довольно осклабился — вечер, безусловно, удался.

 Впрочем, хищнику не пристало слишком уж задерживаться на одном месте. Опасно. Пришла пора рвать когти.

 Но, напоследок…

 Прихватив сковородку, дожёвывая по пути остатки мяса, вернулся в большую комнату. Нащупал на стене выключатель.

 Когда свет лампы озарил помещение, бегло обозрел деяния рук своих — душа мгновенно наполнилась эйфорией окружающего кровавого хаоса.

 Налюбовавшись, вернулся в веранду. Небрежно бросил на зазвеневший бьющимися тарелками стол опустошённую сковородку.

 Немного повозившись с незнакомой хитромудрой задвижкой, удовлетворённо выскользнул на улицу, в прохладную августовскую ночь. 

 

 

Глава 2

  

 Забросив ружьё на плечо, покинул помрачневший двор. И будто оказался в безлунно-миражном иномирье, словно не через калитку прошёл, а сквозь сказочное зеркало.

 Вызвездило на редкость. Исполинский поток Млечного пути, глубоко прорезая небосклон, трепетно струился над головой. Жемчужный песок тихо блистал и сверкал по оба берега вышней реки.

 Неверная темнота и пышные тени наполняли деревеньку особым, былинным колоритом.

 Ощущая себя хозяином ночи, сродным этим простым, но восхитительным природным явлениям, спокойно пошёл по посёлку, наслаждаясь красотой и мощью вселенной; скапливая в глубине души полночные отзвуки. Отлично при том сознавая, что ни одна благочестивая душа не высунет в такой час даже носа со двора – так что торопиться некуда.

 Село, неожиданно, оказалось немаленьким. Оно будто на парсеки протянулось параллельно главной небесной артерии, вдоль грунтовки, соединявшей воедино, наподобие пуповины, густую россыпь понатыканных вокруг, помертвевших после заката, домиков.

 В месте где дорога, огибая большое озеро посреди села, раздваивалась, на ветхом деревянном столбе торчал одинокий фонарь, рассеивая вокруг себя болезненно-тусклый свет.

 Неожиданно что-то мелькнуло в стороне, посреди огородов. Пригляделся. Там слабо отплясывали тени, то ли порождённые неверной световой перспективой, то ли…

 Заинтересовавшись, сошёл с дороги. Спустился по продолу к задворкам. Принялся с любопытством присматриваться – что же происходит?

 Три тёмные фигуры пробирались между рядами неразличимых издали растений. Фигуры периодически наклонялись к земле, вскоре выравниваясь и что-то складывая в висевшие на бёдрах сумки.

 Хм… что за причудливая жатва?

 Внезапно дошло: так это же наркоманы – дети ночи! Тырят чужие посадки. Трудятся, чертяки, аки пчёлки, срезая во мраке кровавые маки.

 Ну, всё как обычно. Пока большинство испуганно жмётся в тёплых постельках – наружу выползает всякая нечисть.

 Застывающие на месте и периодически сгибающиеся фигуры отдалённо напомнили серых журавлей, что поодиночке или небольшими стаями садятся на поля в поисках корма.

 Охотники называют их трафаретами – за способность неутомимо стоять посреди пашни. Крупная мишень, да ещё и подолгу бездвижная. Бесполезная, конечно, но… Птиц иногда подстреливают – просто со скуки, лишь бы согнать напряжение от неудачной охоты. Подбитые «трафареты» обрушиваются на землю как подкошенные – безвинные, не успевшие даже удивиться, сокрушённые непонятной стихией…

 Лениво поднял ружьё. Неторопливо перезаряжаясь, произвёл три одиночных, эхом отлетевших вдаль, выстрела.

 Когда над полями возобновилась тишина и бездвижие, лишь маки – и те что с пунцовыми цветками, и уже обезглавленные – чуть заколыхались от поднявшегося было ветерка, поневоле распуская вокруг себя ещё более тлетворный запах.

 Словно из ниоткуда над деревенькой возник вдруг лунный свет и взору сразу предстала стоявшая неподалёку необычная хата — очень старая, деревянная, почти безоконная. Было в постройке что-то притягательное. Пусть и не избушка на курьих ножках, но…

 Направляясь к покосившейся оградке, прошёл пару огородов. В темноте не смог разобраться, где тут вообще калитка.

 От удара ногой заборчик слетел с гвоздей и, слегка приоткрывшись, впустил во двор.

 Треснул пару раз кулаком в тяжёлую, выглядевшую вековой, дверь.

 В ответ — тишина.

 Постучал настойчивее, уверенно крикнув:

— Ну, что ты там? Открывай уже!

 Немного спустя дверь чуточку приоткрылась. За нею, вглядываясь в проём, пряталась маленькая перепуганная старушонка.

— Одна тут? – спросил грубо, распахивая проход пошире.

— Да, — растерянно попятилась она, осознав, что человек незнакомый, да ещё с ружьём.

 Дулом подвинул старушку с порога, вошёл внутрь хаты.

 На всём окружающем лежала крайняя нищета и бедность. Возникло ощущение, будто тут ничего не изменилось с дней послевоенного голода.

 Даже, вот, банальное электричество отсутствовало.

 Лишь махонькая лампадка, с бьющимся внутри огоньком свечи, ярко освещала иконку в углу и еле-еле озаряла комнату.

 Навёл на старушку ружьё. Спросил погромче, наверняка глухая ведь.

— Ты, слишь?! Деньги где?

— Там, — безропотно указала она в сторону лампадки.

 Легонько ткнул дулом в куцее старушечье пузо.

— Тули отсюда, бабуля.

— Что? – растерялась та.

— Давай, на выход! – вытолкал её лёгкими пинками из дома. – Та иди уже, пенсия, кому сказал!

 Пересёк комнату, сбросил иконку на пол, сунул пучок найденных позади неё мятых мелких бумажек в карман – какие-то сущие копейки.

 Прихватив с полочки лампадку, подпалил ветхую занавеску у единственного маленького оконца.

 Трухлявый ситец вспыхнул моментально. Огонь быстро перекинулся на деревянные стены. Слишком уж в доме всё просохло от времени – пламя распространялось мгновенно, гораздо быстрее чем ожидал.

 Пора и честь знать!

 А босоногая старушка, будто совершенно не понимая, что происходит, смирненько сидела себе на лавке, под стремительно разгоравшимся домом. Прям на удивление.

— Чего уселась, дура? – вызверился на неё и торопливо вытолкал со двора. — Вали, говорю! Сейчас тут жарко станет.

 И действительно — спустя секунду первый наглый язычок слегка выскользнул сверху, около печной трубы, но тут же спрятался. Чтобы затем вовсю взъяриться над крышей, окончательно срывая с округи покрывало тьмы.

 Дряхлое здание предстало на миг целиком в ауре света. Вокруг стало совершенно как днём. Языки пламени практически заменяли солнечные лучи. Лишь мрачные отблески вдали напоминали, что ночь на самом-то деле ещё далека от завершения.

 Удовлетворённый увиденным, подгоняемый невыносимым жаром, пошёл со двора. А странная старушка так и стояла немного в сторонке, склонив голову набок, безучастно вроде бы наблюдая как горит родная хата.

 Уходил из посёлка под рёв огня.

 А позади просыпались и выскакивали из своих хижин люди. Хватались за вёдра, бросались к колодцам, выстраивая живые цепи, тщетно надеясь дом потушить. Хотя сразу ясно – ничего там уже не поможет, сгорит дотла. Но они всё равно будут пытаться до последнего – такова суть трудовых мурашек, им всякая бессмысленная возня на роду написана.

 За селом опять пошло вольное поле. Правда окружающее пространство начало исподволь затягивать дымкой. Дым горящей хаты нагонял сзади, заполняя долину терпкой и вяжущей горьковатостью.

 Ускорил шаг. На какое-то время мир совершенно исчез, скрылся в тумане.

 Чтобы не сбиться с пути, пришлось часто поглядывать на компас, поднося его близко к глазам.

 Едкий смог постепенно поднялся чуть выше, ветерок немного развеял его, превращая в лёгкую, напоминавшую тонкий туман, дымку.

 Впереди, гораздо левее выбранного маршрута, на фоне ночного неба понемногу возникло из марева слегка размытое густое скопление — далёкие пока кроны.

 Душа прямо взвизгнула – опять деревушка!

 Поскорее свернул в направлении к ней.

 По мере приближения, кроны вырастали, превращаясь в купу плодовых деревьев, окружающих сельские домики.

 Когда небосвод чуть дрогнул, неуверенно подготавливаясь к рассвету, добрался до первых огородов.

 Издали изучил местность.

 Внимание сразу привлёк стоящий на отшибе, в стороне от деревни, большой хутор окружённый довольно высоким забором. Прожекторный фонарь во лбу дома излишне ярко освещал дымчатый двор – что показалось не вполне обычным, как для подобной местности.

 Там если и не боялись, то во всяком случае опасались возможных воров, а значит – есть чем поживиться. После предыдущей, совершенно нищей деревушки, это уже кое-что. Не то чтобы существовала особая нужда в деньгах… однако, раз уж представился удобный случай — обзавестись лишней монетой не помешает.

 Вблизи забор оказался даже слишком высоким. Острые зубцы ограждения также не предвещали ничего хорошего… но вот кованная калитка уже давала пространство для манёвров.

 Ажурно украшенная дверца с декоративными остриями, выглядела особенно забавно на фоне неприступного частокола. Оставалось надеяться, что за оградой нет собак без привязи…

А их во дворе действительно не оказалось.

 Невольно пригнувшись, будто пересекая линию фронта, стремительно преодолел, удерживая обрез в руке, короткую полосу препятствий – какие-то ямы, каналы, горки, рвы…

 Приблизившись к дому, разглядел рисунок на фасаде – девчонка протягивает руки навстречу кораблю с пышными парусами.

 Странные, похоже, тут люди живут: наверное, думают, в сказку попали…

 Осторожно ткнул прикладом в стекло, сделал в рисунке небольшую пробоину. Сунул в отверстие руку, собираясь разобраться с замком на ощупь, изнутри.

 В глубине дома внезапно почудилось какое-то движение.

 Потихоньку высунул руку, притаился.

 Различил лёгкий шлёп босых ног по деревянному полу.

 Просто мальчишка, вставший на рассвете чтобы отлить.

 Терпеливо подождал, пока звонко зажурчит моча в ведре и принялся потихоньку засовывать в проделанную ранее дыру кончик ствола.

 Когда сонный паренёк закончил ссать и, натянув труселя, поспешил обратно в постель — бахнул ему прямо в спину.

 Громоподобный звук выстрела способен был разбудить целый дом. Но этого только и надобно было.

 В глубине комнат действительно возникли вскрики, зойки, беготня…

 Пока суть да дело, справился всё-таки с замком. Но стоило двери легонько распахнуться, как помещение наполнил тонкий, пронзительный визг.

 Такого точно не ожидал тут встретить – охранная сигнализация!

 Войдя внутрь, треснул прикладом по висевшему на стене блоку управления, раздавливая его — но писк не прекратился.

 Ну, да чёрт с ним! Хотя непонятно, как она вообще тут реализована, но даже если вызов идёт прямиком на пульт охраны, прибудет сюда караул не скоро. Времени — вагон.

 Свет уличного прожектора, проникнув сквозь распахнутый проход, залил большую часть веранды и узкий холл, отбросив внутрь помещения угловатые тени.

 Переступил через мальчишку.

 В тот же миг, в дальней точке коридора резко распахнулась межкомнатная дверь. В проход выскочил грузный волосатый мужчина с трясущимся в руке пистолетом – дверь позади него стала медленно, бесшумно, закрываться.

 Сияние и тени двух противоположных источников освещения пересеклись, отчего на миг показалось, будто толстощёкий набегает, двигаясь чуть ли не по стене.

 Ни секунды не раздумывая над столь дивной оптической иллюзией, вскинул обрез и спустил оба курка разом — тело пойманного на встречном движении мужчины сотворило в воздухе невероятный кульбит и тяжело рухнуло на пол.

 Рукоятка пистолета ударилась о настил — оружие отскочило в сторону. Мужчина засучил ногами по половику, но быстро затих.

 Неторопливо направляясь в комнату, из которой выскочил усатый, с любопытством оглядел странную фигуру — такой картинно-дивной позы видеть ещё не приходилось.

 Женщина трусилась от ужаса около колыбельки.

— Не убивайте, не убивайте – когда вошёл в комнату, запричитала она, задирая ночнушку, оголяя стан и налитые молоком груди, явно не слишком-то соображая, что говорит и делает, — у меня ребёнок!

— Чего творишь? – произнёс, даже с некоторым удивлением. — Оставь. Я ведь не насильник.

— Значит… — потрясённо замерла она, отпуская сорочку, которая сразу осела на место, — вы меня отпустите?

 Про ребёнка, в этот миг, видать совершенно забыла.

— Нет, — коротко усмехнулся. — Я, конечно, не насильник. Зато убийца.

 Шутка внезапно понравилась. Повторил её ещё раз, чуть погромче, смакуя. Затем, прервав самолюбование, грубо присовокупил:

— На пол, сука. Быстро!

 Она попыталась что-то возразить, как-то среагировать…

— Давай, — произнёс немного раздражённо, указывая кивком в пол.

 Скуля и стеная, она опустилась на колени и уткнулась лбом в паркет, закрыв зачем-то уши ладонями.

 Обойдя её трясущееся крупной дрожью тело, приложил дуло к шейной ямке, чуть пониже затылка. Надавил на оба рычажка разом.

 Заряд мгновенно срезал и отбросил в сторону, будто треснувший арбуз, курчавую голову, с враз омертвевшими, зажмуренными от ужаса глазами. Брызнувшая фонтаном кровавая пороша широкой бесформенной лентой хлынула от обрубленной шеи к цветастым обоям.

 Малыш в люльке, не подававший доселе ни малейших признаков жизни, внезапно проснулся и принялся надсадно, истошно визжать. Крик этот показался совершенно невозможным — бил по нервам похлеще писка сигнализации.

 Болезненно скривился — как они это терпят?! Нормальный человек в здравом уме такого вынести не может.

 Подхватил с кровати маленькую подушечку и прижал к лицу ребёнка. Недолго её там подержал.

 Когда младенец понемногу затих и прекратил конвульсировать, отбросил подушку на пол.

 Принялся поспешно рыться в шкафах и шкафчиках. Обнаруженные крупные купюры сгрёб в рюкзак, а найденное мелкое барахло: кольца, цепочки, прочие драгоценности — просто распихал по карманам.

 Наспех пробежался по соседним комнатам. В жилище мальчишки обнаружил маленький кассетный плеер с большими наушниками. Причём не какое-то там китайское поделие, а настоящий SonyWalkman.

 Удовлетворённый уловом, покинул дом.

 На улице светало. Небо было ещё темным, однако звёзды уже не сияли как прежде, а в месте скорого восхода скапливался свет. Совсем немного и там возникнет розоватая, медленно расширяющаяся полоска; небосвод начнёт синеть, затем окончательно развиднеется…

 Мир сразу поблекнет и станет обыденным, где человек с ружьём – уже не будет кем-то всесильным и величественным, а сникнет до обычного беглого преступника…

 Время уходить.

 Позади вдруг послышался какой-то звук – то ли вздох, то ли стон. Удивлённо оглянулся – нет, пожалуй, показалось.

 Навалилась усталость. Острое нервное напряжение сменилось некоторой раздражительностью, помалу переходящей в отупляющую апатию. Не мешало бы немного прикорнуть после столь феерической прогулки.

 Поплёлся вдоль пыльной просёлочной дороги, на всякий случай, не выходя на неё, чтобы не оказаться замеченным. Ощущая накатывающую слабость, поскорее свернул к близлежащему пригорку, с которого хоть немного можно будет, оставаясь в прикрытии, наблюдать за дорогой. Сделав несколько лишних шагов по кочкам, завалился в высокую кукурузу, изнурённо подсовывая под голову пустой рюкзак.

 Напоследок увидел, как широкий вертикальный солнечный луч словно меч прорезал скучившиеся облака, а пшеничное поле чуть пониже, за побледневшей пыльной дорогой, воссияло жёлтым. Потом сон, словно уходящая волна, окончательно уволок сознание в бесформенную темноту глубин.

 Сон получился поверхностным, рваным, неспокойным. В нём палили из пистолетов, долбили из винтовок, строчили из автоматов. Мозг, не имея возможности как следует отдохнуть, утомлённо дёргался. Затем, коротким провалом в памяти, наступило внезапное затишье, но вскоре опять зазвучали выстрелы — раздражая, не давая покоя.

 Тем не менее, когда вдруг проснулся и резко сел на месте, настороженно подхватывая рукой обрез, ощутил себя посвежевшим, довольно бодрым, готовым к действию.

 Вскоре понял, что именно разбудило. То был далёкий и пока приглушенный, однако настойчивый лай собак в районе посёлка, готовых взять след.

 С противоположной стороны поля, внезапно донеслось дребезжащее рокотание мотоцикла. Нездоровые плевки мотора и резкие хлопки выхлопной трубы подсказывали, что машина довольно раритетная. 

— С дороги! – борзо прокричали кому-то с приближавшегося мотоцикла, улюлюкая и свистя. – Давай, давай!

 Осторожно высунулся из кустов, чтобы поглядеть на приближавшихся «богатырей». Троица дегенератов мчалась в раздолбанной МТ-шке с коляской.

 У излишне сосредоточенного водителя и нахмуренного пассажира позади него – охотничьи ружья наперевес. В низко наклонённой к земле коляске – трясущийся олух в плащ-палатке и немецкой военной каске, с безумными глазами и пальцем на спусковом крючке карабина.

 По-видимому, местные, так называемые, охотники. Явно запрыгнули на мотоцикл даже не успев толком протрезветь.

 Клоуны! Их можно было бы «снять» одного за другим столь же легко, как и ночных нариков, даже не сдвинувшись с места.

 Вот только если бы не настойчивый лай собак и далёкий, но довольно содержательный шум.      

 Похоже, в деревеньке собралась уже приличная ватага ментов и прочих, желающих посмаковать чужой крови, волонтёров. Рисковать и привлекать внимание всей этой обезумевшей толпы, ради секундного удовольствия, конечно не стоило.

 Пришлось взять себя в руки и отпустить «молодцев» восвояси.

 Когда улеглась пыль от их проезда, спустился с холма. С некоторыми предосторожностями пересёк дорогу и направился, словно в дом родной, к темневшей неподалёку стене дремучего леса. 

 Хотя поначалу надеялся, что в чаще удастся постоянно быть на шаг впереди преследователей, но звуки погони стали со временем разноситься позади всё громче. Подстёгивая, подгоняя.

 Неожиданно, выдравшись сквозь цепкие лапы кустов, выскочил на открытое пространство.

Длинная каменная насыпь протянулась в обе стороны горизонта, сколько хватало глаз. Преследователи, хорошо знавшие местность, вполне могли выставить наблюдателей в нескольких точках выше и ниже этого места, подмечая любого, кто попытается преодолеть это препятствие.

 Настороженно прислушался, но не услышал ничего кроме гудения высоковольтных проводов.

— Ну, давай попробуем, — произнёс вслух и, пригибаясь к насыпи, полез вверх…

Впрочем, никакого «стороннего наблюдателя», похоже, не оказалось. Только старый ворон задремавший на высокой ветке и невольно пробуждённый шорохом щебня, смог заметить появившегося вдруг над зыбящимся от жара железнодорожным полотном и тут же исчезнувшего по другую сторону насыпи собранного подтянутого мужчину с ружьём в руке. Да и тот вероятно решил, что это всего лишь странное марево.

 Полчаса спустя на эту же насыпь, тяжело шумя осыпающейся под армейскими ботинками щебёнкой, взобрались десяток человек в чёрной форме, с тремя овчарками на поводках. Они слегка помедлили на вершине, придерживая собак и поглядывая по сторонам, но подгоняемые пляшущими от нетерпения псами, поспешно бросились вниз.

— Скоро нагоним, — уверенно сказал один из преследователей.

 И они действительно нагоняли. Приходилось мчать через опушку всё резвее, все меньше при этом обращая внимания на окружающее пространство.

 Внезапно, просто неудачно поставив ступню, споткнулся чуть ли не на ровном месте. Правая нога, соскользнув с ровной поверхности, предательски надломилась в колене, отзываясь острой болью по всему телу. Кувырком скатился в яр, едва не утонув в купе прошлогодней палой листвы.

 Всё. Приехали!

 Понемногу придя в себя, разгрёб листву вокруг, разместился поудобнее. Подтянул отлетевший в сторону, при падении, обрез. Уперев его для удобства под правую подмышку, расположил указательный палец поближе к гашеткам. Приготовился, так сказать, встречать гостей.

 Но гости всё не появлялись.

 Секунды шли за секундами, медленно складываясь в минуты, в десятки минут… Однако шум погони отчего-то всё явственнее уходил в сторону, понемногу стихая вдали.

 Неужели собаки запутались? Но каким образом? Может, пошли по ложному следу? Учуяли другого зверя?

 Непонятно.

 Но когда стало вполне очевидно, что никто уже не нагрянет, отложил винтовку. Осторожно закатил штанину, кисло разглядывая поражённый сустав – покраснение и отёчность.

 Превозмогая боль, осторожно вправил подвывих.

 Затем ползком выбрался из яра.

 Неторопливо вырезал и обтесал удобную палку. Упираясь в неё, наподобие костыля, поковылял потихонечку сквозь усыхающий лес, осторожно разрабатывая кое-как свинченное колено.

 

Глава 3

 

 Первое что Андрею приходило обычно на ум при мысли о детстве — река. Вначале она. Потом уже мать, отец, друзья и прочие родственники.

 Широкая, красивая, гибкая. С мощным, быстрым, бурлящим течением и живописным великолепием залесенных, а в весеннюю пору ещё и подтопленных берегов.

 Хотя располагалась она далековато от села, да и тропинки, будь то короткие, будь длинные, вели к ней через густой диковатый лес, всё детство, кажется, провёл именно на берегу.

 Дождь и туман, лёд и снег, ледоход и паводок… купание и нырянье, наконец. Он познал её во все поры года. Мог легко воспроизвести в памяти самые разные сезоны; характерные для каждого из них образы, запахи, звуки…

 Теперь река настойчиво звала, манила:

 «Андрей, — ласково журчала она, приняв во сне образ стройной, соблазнительной женщины. — Где же ты? Я так соскучилась по тебе. Столько лет, столько лет… Приходи, милый. Я ведь жду тебя. Всё жду».

 Открещиваясь от видения, превозмогая нахлынувшую слабость, еле-еле отмахнулся во сне. И, внезапно, очнулся. Стараясь отогнать навязчивый шёпот, похоже, резко развернулся на кровати — само это движение его разбудило.

 Сразу выяснилось — вовсе не ропот реки преследовал его во сне, а гул телевизора, пронудившего всю ночь напролёт и теперь выдававшего порцию ободряющей утренней рекламы.

 Комната показалась незнакомой: драный номер в дрянном мотеле.

 Подробности произошедшего вчера возвращались не сразу, а рвано, словно после тяжёлого перепоя. Но понемногу вспомнил всё. Как бежал и прятался, как пытался сбить со следа собак, как удачно поймал попутку с хмурым дальнобойщиком за рулём, чудом оставляя преследователей и их кордоны далеко позади…

 А проснулся, выходит, вовремя – на всю комнату зазвучала тревожная мелодия выпуска новостей.

 «Подводка» обещала парочку «горячих» репортажей, самым завлекательным из которых выглядело некое «чрезвычайное происшествие» — о произошедших в области жутких, чуть ли не ритуальных, убийствах.

 Раздражённо ожидая информацию, Андрей, понемногу очухиваясь, пропускал мимо ушей шуточки и дурацкие «домохозяйственные» советы двух придурковато-милых ведущих.

 Кровавую хронику приберегли на финал передачи.

 Очень красивая девушка диктор, заметно бледная, тщательно отретушированная, сохраняя чрезвычайно сосредоточенное выражение лица, строго произносила, а он, как и многие другие, зачарованно слушал, с каждым мгновением поражаясь всё больше.

 «Вчера утром, — отчеканивала ведущая совершенно не мигая, вводя зрителей в транс одним лишь пронзительным взглядом, — в селе… района. Во время спецоперации по задержанию серийного убийцы, известного по прозвищу… совместными действиями отряда быстрого реагирования, милиции охраны, а также организованной группы местных добровольцев, — информация не вполне доходила до Андрея, ему спросонья никак не удавалось уяснить услышанное в полном объёме, имена и названия проносились мимо сознания. — Оказал вооружённое сопротивление… погибли трое сотрудников милиции, пятеро ранены. Преступнику удалось скрыться, однако установлена его личность. Обратите внимание на эту фотографию. Вооружён и очень опасен. В случае… обращаться… На состоявшемся брифинге министр выразил соболезнования семьям погибших». 

 Затем показали беглый ролик: тот самый дом; перекопанный двор, несколько напоминавший поле боя; осколки стёкол и пятна крови повсюду.

 Внутрь дома оператора не пустили, да и обойти здание, похоже, не дали. Позволили снимать лишь то, что нужно. От остального оградили.

 Только голые детские пятки, показанные вскользь, сквозь раздробленные остатки двери – вот и всё из по-настоящему важного, что попало в эфир.

 Телевизионщики, очень стараясь, за неимением существенного материала, «нагнать» новости большего веса, привлекали в кадр практически кого попало. Так что вместо предметных кадров и чёткой диспозиции, последующий эфир заполнили комментарии перепуганных сельчан вперемешку с официозной патетикой.

 Причём большая часть так называемых «свидетелей» смотрелась со стороны типичными маргиналами, которые ничего на самом деле не видели и не слышали, зато с готовностью озвучивали на камеру самые нелепейшие слухи.

 Один за другим в коротких, обрывистых интервью, порезанных торопливым монтажом, перед зрителями явились: какая-то пропитая милицейская морда, подёрнутые паволокой грозные глаза министра, троица богомольных старушек, натуральных сбоку-припёк, полуграмотно рассуждавших о неких ангелах да архангелах и оглашавших апокалиптические сплетни, вообще непонятно на кого рассчитанные. Вероятно, на подобных им приживал и паникёров.

 Они всё продолжали и продолжали выступать, будто удачно захватившие трибуну забастовщики, но Андрей уже совершенно ничего не слышал, пытаясь прийти в себя. По-новому осмыслить произошедшее.

 Пусть не сразу, но кое-что всё-таки сообразил. После нескольких беспорядочных выстрелов, сделанных по сути наобум, никто, естественно, погибнуть не мог. А тут одних только раненых пять человек! Значит эти идиоты, вся эта толпа отщепенцев, и так званая милиция охраны, бывшая почему-то без формы, которую он вообще принял за мелкую уголовную сволочь… да ещё так называемый отряд быстрого реагирования, состоявший, вероятно, сплошь из безумных бывших вдв-шников… устроили идиотскую перестрелку. Шмаляли, похоже, куда попало и больше друг в друга. Не удивительно, что ему удалось от них ускользнуть.

 Теперь, конечно, «полетят головы». Даже министр — вот же он, словно чёртик из табакерки, тут как тут. Будут ещё у них там всякие внутренние расследования… наверняка найдут вскоре крайних и обязательно вычислят самых виноватых…

 Всё как обычно.

 Но пугало Андрея даже не это. А то, что вопреки реально произошедшему, на страну дали совсем другую картинку. Вероятно даже, где-то отчасти, очень отдалённо, правдивую (кто-то же порешил бесцеремонно всех в доме, возможно действительно маньяк, хотя…), но тем не менее насквозь лживую и, главное, убедительно все косяки «органов» покрывающую.

 Осознал заодно и кое-что другое. Выразить собственную правду ему теперь вряд ли позволят. Ведь как нешуточно говорилось в той старенькой, всеми любимой комедии: «он слишком много знал».

 Оставалось одно – временно скрыться со всех радаров, исчезнуть с лица земли. Вот только решиться на подобное, конечно, легко, а сделать сложно. Он теперь чуть ли не преступник международного масштаба! У него, оказывается, даже прозвище есть. Какой-то там «терминатор». То есть прозвище то не у него… но по всем статьям теперь выходит, что таки у него.

 Тут уже никакие знакомые не помогут. Тут либо идти в ментовку и сдаваться, надеясь на торжество правосудия, либо…

 Вот только торжества правосудия Андрей отчего-то всерьёз опасался. Тем более министр ещё этот… если в дело вмешалась политика — добра точно не жди.

 Наскоро прокрутив в голове подобные мысли, мужчина сразу заторопился — задерживаться нельзя. Далеко не все там идиоты, поле их деятельности уже наверняка расширилось. Возможно именно в это самое время «пробивают» по району, сужая круг поисков — тут на отельчик и выйдут.

 К счастью, утренние новости мало кто смотрит – некоторые в это время ещё спят, а большинство уже ишачит вовсю. Да и на показанном по ТВ армейском фото «салобонского» периода он выглядел гораздо моложе, чище, наивнее. Не каждый сможет узнать в прошедшем войну мужчине с жёсткой щетиной прежнего угловатого подростка.

 Так что есть небольшой шанс то перебежками, то на коротких попутках подобраться к родному селу. Рискованно, конечно, но если быть осторожным…

 Уйти вглубь леса, немного вдаль от своего посёлка и реки, попытаться переждать там некоторое время, пока ведутся активные поиски – единственное, что приходило в голову. Тем более – полевая жизнь не в новинку.

 Но перед тем, как покинуть цивилизацию, нужно всё-таки заглянуть в родной дом, повидать напоследок мать.

 Зачем нужно? Андрею и самому было не до конца понятно. Просто нужно и всё… Мало ли что дальше будет.

 Поскорее отогнал от себя мысли о возможном «дальше». Но всё-таки, если как следует рассудить, именно она – его последняя связь с миром, единственный человек, которому можно вполне доверять. Пусть объединяющую их пуповину обрезали сразу после рождения, та всегда между ними незримо присутствует: через годы и расстояния.

 Давненько он, кстати, не был дома, хотя и пересылал периодически почтовые переводы, а несколько раз даже вызывал её в медпункт, где находится, кажется, единственный в селе телефонный аппарат. Вечно обещал приехать да всё никак…

 Когда как не теперь?

 Хотя, конечно, опасно. К ней обязательно явятся. Будут выяснять, выспрашивать, вынимать душу…

 «Вот потому и надо, — осознал внезапно.  — Приободрить, успокоить… вселить уверенность… насколько это вообще возможно».

 Поспешно принял освежающий душ и кое-как почистил одежду. Приведя себя немного в порядок, спокойно спустился в холл и хладнокровно выписался из отеля.

 Пробежался по местному рынку и магазинам. Купил всякого мелкого барахла – кепку, солнцезащитные очки, авоську. Малость консервов и слабопортящихся продуктов.

 «Затарившись» отправился в путь просёлочными дорогами, обходными путями. Где пешочком, где «на перекладных». Периодически сменяя маршрут и способ передвижения.

 У родной фермы высадился задолго до заката.

 Ещё каких-то два-три года назад молочное хозяйство вовсю работало, разнося по округе километровую вонь. Коровьи стада за деревянными ограждениями месили копытами грязь, встревая в неё по колено, и жевали свою вечную жвачку.

 В детстве он частенько бывал на ферме, ведь мама работала там оператором машинного доения. Ему всегда было забавно наблюдать, как странные приспособления с бидоном отсасывают у тщедушных телиц тёпленькое молоко.

 Зато вот мельница… совсем другое дело! Они изредка ездили туда с отцом. Подвозили мешки зерна, получая взамен муку, из которой потом пеклись домашние хлеба… золотые деньки!

 Впрочем, всё это происходило будто в иной жизни или вообще не с ним.

 Иногда, словно одумавшись, осознавал, что на самом деле совершенно не помнит отца, рано ушедшего. А помнит лишь те, чуть более старшие детские годы, когда память ещё сохраняла его лик. И эти слабые, редкие, неточные воспоминания казались позднее, уже повзрослевшему Андрею, особенно сокровенными.

 Хотя может и не было на самом деле никакого отца, а он в подростковом возрасте вообразил себе, будто тот был, и придумал дополнительные подробности. Наверняка и на мельницу ездили с дядей или ещё с кем-то из взрослых родственников, но задним числом приписал отцу… Так и возникло, как в двойном зеркале, странное и слегка пугающее воспоминание о воспоминании – уводившее сознание не в реальные картины прежней жизни, а в зияющую пустоту. Эдакую тёмную ловушку прошлого, прикрытую светлыми образами.

 Совсем другое дело — воспоминания о войне. Последние, стоило только немного потерять бдительность, напрочь выжигали сознание. А иногда приходили ночью с такой явственной предметностью, что могли напугать и мёртвого. Но и они, на самом деле, не соответствовали действительности. Многократно воспроизведённые и подкорректированные в тревожных снах, эти видения давно не отражали реальность, а представляли собой лишь сюжетно-целостную версию произошедшего – не рваную и спонтанную, как в переполненной случайными событиями жизни, а более связную и односложную, как то, например, излагают в книгах.

 Ферма же нынче просто бездействовала – ни единой коровы на горизонте. Давно небеленые деревянные строения постепенно ссохлись, осели, покосились… трава и кусты кое-где разрослись практически до крыш строений. Зато воздух очистился – дышалось около неё теперь чрезвычайно легко, привольно.

 Вот только если бы не!..

 Засев в густой придорожной посадке, Андрей внимательно наблюдал за расположенным в километре от трассы посёлком. Выискивая хоть какие-то «знаки», вероятные следы преследователей.

 Что ж, если и наведывались уже, то надолго не задержались. Или не было пока никого. А возможно никому оно и вовсе не надо – искать его по забитым сёлам. Всё лучше преследовать преступников в больших городах, рассчитывая перехватить в аэропорту либо на крупной железнодорожной станции.

 Хотя Андрей быстро убедился, что никто его здесь ловить пока не собирается, но всё равно ждал до последнего: пока ночь поглотит мир, умиротворится дорога, затихнет последний лай собак.

 Несмотря на несомненную усталость и перенапряжение, никакой усталости и перенапряжения он на самом деле не ощущал. Даже в сон не клонило – так накалены были нервы.

 Когда всё окончательно замерло, пошёл напрямик через поля и огороды к своей хате.

 Хотя давно тут не был, ничего не могло сбить его с пути, слишком хорошо знал местность. На одних полях они с товарищами обрывали зелёный горошек – столь вкусный, когда молодой и сочный! Около других косил траву. Тут и там приходилось помогать соседям по хозяйству…

 А вот на этом самом месте у деда стояла маленькая пасека и они вдвоём, будто какие космонавты, одевшись в защитные костюмы с масками-сетками и обкуриваясь дымарями, весело «похищали» у пчёл медок.

 Дед затем вставлял рамы с сотами в пазы медогонной бочки и позволял ему осторожно покрутить веретено – янтарная жидкость сладко стекала на дно посудины…

 Жаль, какая-то неведомая болячка позже напала на пчёл, и они все передохли. Да и дед вскоре тоже помер, а бесприютные ульи ещё долгое время стояли в уголочке участка, пока не ушли на дрова.

 Как бы заново переживая все эти детские огорчения, Андрей внезапно увидел свет в небольшом оконце. Вздохнул с облегчением — мать ждала его.

 Сидела, полностью одетая, уперев подбородок в ладонь, у стола, при свете ночника и работающего, с выключенным звуком, телевизора.

 Приблизившись к дому бесшумной тенью, легонько постучал в раму, предупреждая о своём приходе.

 Услышав стук, пожилая женщина встрепенулась, бросилась к окну. Щурясь в темноту, слегка приоткрыла форточку.

— Ты?! — произнесла испуганно.

— Я, — подтвердил сдавленным голосом.

 Толком его не разглядев, она просто кивнула в ответ и пошла открывать.

 Да уж. Не таким тайно-вороватым представлял он себе приезд домой, ох не таким… Однако возвращение блудного сына состоялось. И хорошо всё-таки, что состоялось уже сегодня. Иначе она ждала бы его завтра, послезавтра… каждую божью ночь.

 Стоило только стать на порог, как бросилась навстречу, обняла и сразу разрыдалась.

 Подобное изъявление чувств всегда казалось Андрею несколько странным, наигранным. Но не теперь. Теперь, конечно, всё всерьёз.

 Мужчина постарался смягчиться:

— Ну что ты, ну хватит, — произнёс, поглаживая женщину по спине. — Всё хорошо. Всё будет хорошо…

— Ох, сынок! — всхлипнула она.

 Внимание Андрея привлекло окно у входа. На месте форточки зияла колотая дыра, кое-как прикрытая куском фанеры. 

 Он сразу раздражился.

— Это что ещё? -  кивнул на разбитую форточку.

— Ой! — отмахнулась она. — Просто камень бросили. Ты ничего, ты не обращай. Дети, наверное, шалили…

— Дети, говоришь?

— Не волнуйся так, — затряслась она, — завтра Васильича попрошу, заделает.

— Хм. А если Васильич откажется… заделать?

— Что ты?! Васильич не откажется. Кто, кто, а он… Нет, Васильич не откажется.

— Слушай, мам, — всерьёз разволновался Андрей. — Возьми всё, что осталось ценного. Запри дом, ставни забей и поезжай в город, к сестре. Поживи пока у неё. Очень прошу!

— Ладно тебе. Никуда я не поеду. Да и ничего со мной не сделают. Что тут я?

— Прошу, мам, поезжай. Так лучше будет. Всем.

— Ладно, подумаю. А как же ты?

— В лес пойду. Надо немного переждать.

— Значит, как зверь какой, будешь в чаще прятаться? Разбойником шататься?

— Буду. Лучше вольным в лесу, чем у этих мудаков на прицеле.

— Ох, сынок. Может всё-таки повиниться?

 Андрей раздражился ещё сильнее:

— Ты что это вздумала, мам? Я ни в чём не виноват, так что нечего мне тут!

— Но…

— Брось это, говорю тебе — никого не убивал!

— Так уж и никого? — печально покачала головой.

Внезапно понял к чему она клонит.

— То война, мама, то совсем другое дело было! — окончательно вспыхнул он. — Как ты не понимаешь?! Ладно, нет времени на споры. Мало ли кто и что видел… Слушай, если не хочешь уезжать… слушай внимательно, хорошо, мам? Пожалуйста! Это очень важно. — Ровно через три недели. Старый дзот помнишь? Картошка, спички, консервы. Что уже сможешь собрать и донести. В мешок. Сложишь у стены в кустах, где погуще. Хорошенько его припрячь там… Только смотри, осторожно. Чтобы никто, чтоб ни одна душа…

— Хорошо, сынок. Я всё сделаю. А зимой-то как?

«Погоди, — мысленно усмехнулся Андрей. — До зимы ещё дотянуть нужно».

— И выбрось трепотню телевизора из головы, — закончил прежнюю мысль. — Я чист, так себе запомни и всем смело говори.

— Хорошо, — тяжело вздохнула она. -  А переодёжка там… в твоей комнате. Я всё подготовила.

 Выцветшая футболка, полевая форма, сложенный плащ-дождевик действительно лежали на его старой кровати. Да ещё берцы при входе. Всё, что однажды скинул с облегчением и к чему более никогда не собирался возвращаться. Но вот, пришлось.

 Принялся неохотно переодеваться из цивильного в старое армейское, словно становясь постепенно тем прежним юным солдатом, которому… — Твёрдо посмотрел в глаза мужчине из трельяжного зеркала. — …которому убивать действительно приходилось.

 Переведя взгляд с собственного отражения в сторону, заметил в дверях, в полутьме, мать. Склонив голову набок, старушка тревожно за ним наблюдала.

 А ведь даже она сомневается. Но, в самом деле — так уж и не виноват? Чёрт подери!

 Обнялись на прощание. Она перекрестила его напоследок, а он неохотно позволил, чисто для её спокойствия, почти как тогда, когда уходил на службу.

 Затем, приоткрыв дверь, Андрей вынырнул во двор и, надеясь так и остаться никем не замеченным, поспешно растворился в ночи.

 

II. Странники

 

Глава 1

 

  Как ни пытался прятать лицо от дождя в высоком воротнике болоньевого плаща — это не спасало. Назойливые капли, падая на непокрытую голову, стекали по щекам, забирались под воротник. Любая попытка ускорить шаг лишь усиливала боль в колене и заставляла вновь замедлиться. Приходилось нерасторопно идти вдоль разбитой пригородной дороги, припадая на одну ногу, стараясь разглядеть в рано сгустившейся темноте едва видимые окрестности.

 Хляби небесные разверзлись как всегда не вовремя, очевидно, не выдержав затянувшейся летней жары.

 Впрочем, дождь хоть и досаждал, зато шелестел уютно, оттесняя тяжёлый гул постепенно удалявшейся автострады. Лужи на асфальте звонко дребезжали под шинами изредка проезжавших мимо «Жигулей» и прочих «драндулетов».

 В притуманенной дали внезапно засияли, перемигиваясь, два красных огонька. Раздался пронзительный звон – от дремоты очнулся железнодорожный переезд.

 Пробивая дальним светом фар белый тоннель в ливневой ночи, мимо пронеслась, сверкая окнами, перекрывая на короткое время видимую часть горизонта, длинная электричка.

 Ещё немного приблизившись к вновь притихшему и уже открывшемуся переезду, заметил, наконец, двойной ряд строений – одноэтажный пригород, напоминавший обыкновенное село.

 Крупный продуктовый магазин немного в стороне, давно заколоченный. Остов истерзанной автобусной остановки… по-видимому некогда служившей конечной станцией.

 На обочине дороги, слегка прикрытый остатками остановки, сиротливо притаился ларёк с потонувшей в темноте дощатой пристройкой.

 Местный гендель. Светящаяся над входом тусклая лампочка и доносившийся изнутри приглушенный низкочастотный гул подсказывали, что заведение работает. Есть шанс перекусить, немного выпить, переждать стихию. Возможно оттуда получится вызвать такси и зарыться на ночёвку в каком-нибудь мотеле. Отдохнуть, наконец, в спокойной, безмятежной обстановке. Либо, на крайний случай, выяснить — нет ли сердобольной бабки поблизости, которая согласится приютить в прогнившем бараке, за небольшую мзду, на пару ночей.

 Внутри кафешки оказалось тепло, накурено и по-своему уютно. Магнитола разносила по помещению «бородатые» хиты. Небольшая компания, сдвинув два продолговатых стола, устроила, будто находясь у себя дома, пьяную вечерю.

 На чужака вначале поглядели с некоторым удивлением, но, кажется, сразу о нём забыли. Мол, как пришёл, так и уйдёт. Мало ли всяких безродных псов тут пробегало?

 Не обратив на пьянствующих ни малейшего внимания, занял свободный столик в уголочке заведения. Заказал маленький графин водки. Попросил хозяюшку разогреть борщ, упомянутый в пришпиленном на стенке у прилавка листике меню, и подготовить для закуски охапку горячих бутербродов. А ещё поручил подать, немного позднее, холодную бутылку пива с солёными орешками.

 Борщ, как ни странно, несмотря на позднее время, действительно в наливайке нашёлся.      

 Дожидаясь горяченького, помалу разомлевая в тепле, выпил чуток «Пшеничной». Затем, неуверенно разглядывая поданную в супнице красную кашицу, украшенную веткой петрушки и каплей сметаны посреди, прибавил, для смелости, к первой маленькой рюмке вторую, наполненную.

 Поболтал ложкой в тарелке, распуская сметану в бордовой жидкости. Осторожно отправил кушанье в рот. 

 Борщ оказался неожиданно отменным, только лишь самую малость подкисшим. На вкус гораздо лучше, чем на вид. Похлёбку похоже приготовили с душой, а может просто настолько оголодал.  

 Неспешно выпивая и закусывая, невнимательно рассматривал сидевших напротив застольщиков – всю эту деревенскую, криворожую сволочь.

 Как следует разглядев одну физиономию, на миг обомлел. Будто увидел цель своих долгих скитаний; сразу опознал её, взявшуюся словно из ниоткуда.

 Единственная среди пьяной компании женщина сидела с краю, практически на углу стола. Чернявая, миловидная, тихо-улыбчивая. Казавшаяся инородной, выпадавшая из окружавшего её мужского ансамбля, хоть и старалась обстановке соответствовать.

 На плечи накинута синяя зимняя куртка, явно с чужого плеча. Иногда чуть посмеивается грубым шуточкам, слегка обнажая ровные белые зубы. А вообще сидит чинно, тихо, к алкоголю едва притрагивается… явно пытаясь остаться незаметной. Будто прикидываясь тенью самой себя.

 Но не заметить её всё-таки невозможно.

 Чем дольше наблюдал эту неброско-красивую, никак в сознании не сроднявшуюся с окружавшими её фейсами, женщину, тем больше она привлекала. Мимолётная смешинка на устах, лёгкий жест рукой, изящный поворот головы… всякие такие мелочи. И, конечно, глаза – густые, карие, чуть косящие. 

 Чужое внимание недолго оставалось ею незамеченным. Поначалу она метнула в ответ пару рассеянных, будто укоряющих за назойливость, взоров… Но затем до женщины кое-что вдруг дошло, и она отозвалась прямым, немного даже оценивающим взглядом.

 Хотя какое мог оказать на неё впечатление? Давно небритый, с огрубевшим от пыли и солнца лицом, в чёрт-те что одетый… Но определённое впечатление создать всё-таки удалось.

 В тот самый момент, когда получилось установить прочный зрительный контакт, входная дверь резко распахнулась и в помещение ввалился, стряхивая с себя дождевые капли, ещё один посетитель.

 Выглядел он диковато – чуть ли не в галошах на голую ногу да застиранном светло-сером подряснике. Тучная борода давно не знала ухода. Напоминал пришедший кого-то не от мира сего. Разве что бандуры не хватало для полноты образа.

— Вадимыч? – удивлённо воскликнула хозяйка, — Давно тебя видно не было! — но тут же перешла в наступление. — Чего припёрся-то вообще? Забылся, видать? Ты это брось сюда шастать. В долг больше не наливаю, ни к кому теперь доверия нет!

 Нелепый мужичок сразу засуетился.

— Так не надо, не надо в долг, — отмахнулся он. — Есть тут у меня. Вот!

 И высыпал на прилавок ворох мятых мелких купюр.

— Ты смотри, — ещё более удивлённо протянула женщина, собирая со стола и машинально разглаживая банкноты в руках, — целковые! Налить что ли… так у тебя ж там своя?

— Да, есть своя, — важно и обходительно, помалу возвращаясь к привычной роли, проблеял пришедший, — Но хочется иногда и казёнки выпить. Вкусовые ощущения возродить, так сказать!

— Может тогда и бутерброд?

— А, давай! – отчаянно махнул он рукой. – С сыром, и с этим, как его… сервелатом. Сто лет колбаски не едал.

 Ожидая заказанную порцию, странник принялся близоруко осматривать помещение. Задержал ненадолго взгляд на незнакомце в углу, перевёл глаза на застольщиков. Разглядел среди них миловидную женщину. Чуть не кланяясь, обрадованно ей улыбнулся:

— Здравствуй голубушка, здравствуй милая! Рад видеть. Как жизнь, как там малец? Запропал где-то, давно не видать!

— Ничего, дедушка, — приветливо ответила женщина, — всё хорошо у него. Вечно дома сейчас торчит. Мастерит там что-то… Не получается – переделывает постоянно.

— Молодец, затейник. А сама-то как?

 Женщина отвела глаза:

— Да, как обычно.

 Хозяюшка, шумно дунув в пустую стопку, наполнила её спиртным до самых краёв. Поневоле отвлёкшись на выпивку, старик понимающе покивал головой:

— Ну, Господи, помоги нам… всем!

 И одним глотком прихлопнул рюмку водки. Вдумчиво закусил бутербродом. Первая, видимо, хорошо пошла, потому как недолго спустя воскликнул:

— Наливай ещё, Валентина. Запустим соколика!

— О! – сразу загоготали за столом, отвлёкшись от бесконечных споров, — Сейчас батяня накидается и как приступит… Валь, прибавь там звуку что ли!

 Продавщица кивнула с улыбкой. Музыка зазвучала немного громче, но и шум затрапезного разговора соответственно усилился.

 Со стороны, конечно, происходящее выглядело потешно. Очень забавно вот так, случайно, вклиниться в кусочек чужой, дикой, не налаженной жизни… точнее, было бы забавно, если бы не женщина… которая вызывала совсем другие эмоции.

 Пребывая в состоянии сытой рассеянности, потягивая пиво, всё наблюдал за чернявой. Лениво забрасывая орешки в рот, обегал лицо женщины неприкрытым взглядом. Прекрасно понимая, что от такого внимания отмахнуться уже невозможно.

 Выпивка понемногу изменила сознание: грани восприятия сузились, полностью сосредоточившись на привлекательном объекте, музыка зазвучала обострённо – отзываясь в теле волнующими пульсациями.

 Из колонок внезапно раздалась медленная, как разворачивающийся дым, мелодия. Необычная, барочная даже, незнакомая. Очередной шлягер, слышать который вроде бы пока не доводилось.

 Местные от первых тактов мелодии странно оживились и даже выражение глаз женщины стало более чутким, приветливым.

 «Дым сигарет с ментолом, — принялся выводить, слабо пробиваясь сквозь шум дождя и перестук электрички, чистый высокий голос, как бы старавшийся передать тусклое зимнее настроение, — Пьяный угар качает…»

 Дальше медлить стало невозможно. Ведомый потеплевшим взглядом женщины, поднялся и спокойно, совершенно не ощущая боли в колене, подошёл к углу столика, приглашая темнокудрую на танец.

 Среди сотрапезников произошёл небольшой переполох. Такой наглости от чужака видимо не ожидали, но и возразить сходу ничего не посмели. Только вот спор, тихо тлевший у них весь вечер, внезапно вспыхнул с особенной силой.

 Женщина по-видимому всё-таки не рассчитывала всерьёз на такой решительный шаг и выглядела несколько удивлённой. На миг она явно растерялась — приглашения на танец точно не ожидала. Беспомощным взглядом попросила у пирушников содействия, но не уловив с их стороны ни малейшей поддержки, решительно согласилась.

 Быстро взяв себя в руки, поднялась с места — в конце концов, чужое внимание не было для неё чем-то особенным. Подчиняться желаниями уверенных в себе мужчин давно стало делом привычным.

 Осторожно закружил незнакомку, чуть подволакивая ногу, не совсем попадая в ритм мелодии, что, впрочем, не имело особого значения. Главное — начало положено.

 Застольщики, внезапно лишившись женщины, на которую вроде бы и внимания доселе не обращали, словно потеряли некий важный ориентир, и принялись скандалить ещё пуще.

 Оживление в зале неожиданно достигло пика – то Игорь Тальков принялся исполнять «Летний дождь». Вероятно, израненные души блатной пригородной публики оказались слишком уж глубоко песней задеты. Один из собутыльников начал вдруг излишне бузить, чуть не рвать на себе рубаху. Остальные пытались дурака утихомирить, но он всё никак не хотел успокаиваться.

 В конце концов кто-то, не выдержав излишнего гвалта, резко и неожиданно тусонул беспредельщика по морде. Тот, болезненно перекривив лопнувшие губы, сходу ответил.

 Одни тут же вступились за первого, другие – за второго. Так, удар за ударом, завязался нелепый мордобой. Пьяные мужички, доходившие по росту танцующей паре разве что до плеч, принялись валтузить друг друга, во хмеле не вполне понимая — кто, кого и зачем всё-таки бьёт.

 Вадимыч, не покидавший святого места у барной стойки, приговорил очередную рюмку и, удивлённо наблюдая происходящее, внезапно разверз свои длани, аки утихомиривающий стихию библейский святой.

— Что же вы это делаете, сволочи?! – громогласно провозгласил он. — Христос ведь вам, козлам, заповедовал: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных…

— Ты не кричи зря, Вадимыч, — вполголоса посоветовала хозяйка, выкручивая звук магнитолы на максимум, — а то сам сейчас по физиономии отхватишь.

 Но взбудораженный чудак уже не мог так легко сдаться. Голос его, привычный к амвону, зазвучал ещё крепче, ясно возвысившись над буянившими:

— Примиритесь, молю вас, простите друг друга, – оседлал он привычного конька. – Прощайте и прощены будете! Возлюбим же друг друга и будем возлюблены Богом. Будем долготерпеливы друг к другу, и Он будет долготерпелив к грехам нашим…

 Однако мордобой продолжался. Вошедшие в раж осоловелые собутыльники, не ощущая боли, лишь утирая иногда кровавые подтёки, торопились нанести друг-другу как можно больше увечий.

— Нет, – тяжело вздохнул старик, обращаясь в пространство, будто поясняя невидимому собеседнику; опрокидывая очередную чекушку в рот и поглаживая кончики губ, обмаслив неряшливую седую бороду. – Не хотят слушать святую правду, подлецы.

 Пока на заднем плане происходил весь этот балаган, невозмутимо продолжали танцевать, ощущая растущее взаимопонимание и неприятие происходящего вокруг. Когда женщина положила голову на плечо, принялся осторожно ощупывать приятно играющие под пальцами ямки и выпуклости её тела, все увереннее прижимая красотку к себе. А она и не противилась.

 «Не хватает теперь, для полного ажура, только плаксы Булановой», — подумал вскользь.

 И тут же, словно по заказу, резко оборвав Талькова, на весь зал мощно разнеслось: «Не плачь, ещё одна осталась ночь у нас с тобой!»

 В следующий миг один из драчунов пробкой вылетел из бурлящей сутолоки и, нечаянно толкнув женщину в плечо, повалился практически под ноги…

 Это уже было слишком. Неохотно разорвав объятия, дёрнул упавшего за шкирку и, кое-как поставив его на ноги, лёгким пинком отправил назад, в самую гущу драки.

 Заглянул женщине в глаза:

— Тебя как зовут? — спросил тихо.

— Лида.

— Может, пойдём отсюда, Лида?

— Пойдём, — очарованно согласилась она.

 Взявшись за руки, улизнули из генделя. Ненадолго задержались под навесом, слушая как Пугачёва, сменив Буланову, начинает глубоким голосом поминать старинные, торжественно-печальные, но всё ещё идущие, часы...

 С облегчением покинув дурдом, поглядывая то на дробное мерцание луж, то на женщину, спросил:

— Так, а куда пойдём, Лида?

— Ко мне пойдём.

— Далеко это?

— Нет, тут рукой подать.

— Два локтя по карте что ли?

— Ближе, – усмехнулась она, – гораздо ближе.

 Проскользнули мимо нескольких дворов. Неожиданно женщина отворила какую-то случайную, неотличимую от соседской, калитку, и впустила во двор. 

 Покосившийся забор, прогнившее крыльцо… — всё в общем-то знакомая обстановка.

— Ты только тише, пожалуйста, – открывая незапертую дверь, попросила на входе.

— Чего это? – прошептал, поневоле сбавляя тон.

— Сынок спит.

— Ясно, — ничего перед собой не видя, просто следуя за ней практически на ощупь в полной темноте коридора. — А муж-то где?

— Так нету мужа, - словно забыв про конспирацию, нормальным голосом ответила она. — Да и не было никогда…

— А что так?

  Женщина промолчала.

  Хотя, действительно, кому какая разница? Так ведь оно даже лучше.

  Провела через коридор и невидимые комнаты в дальнее помещение, оказавшееся маленькой спальней. Дёрнув за болтавшуюся на стене верёвочку, включила ночник, искусно имитировавший свечное пламя.

 Прижались друг к другу. Какое-то время просто держал её в объятиях, ощущая, как нарастает в душе приятное волнение.

 Понемногу, вероятно благодаря намокшей одежде, по комнате, заглушая затхлый душок плесени, начал распространялся сильный пьянящий аромат, причиной которого являлись то ли мускусные духи, то ли месячные, то ли затаённые девичьи страхи… а то ли всё вместе взятое. Причём, стоило чуть отклониться назад — дурманящий запах сразу исчезал, ощутить его было невозможно. Но как только вновь привлекал женщину к себе — тут же начинало кружить голову.

 Вероятно, она тоже ощущала нечто подобное, на грани сексуальности, только по-своему, ибо, внезапно разорвав объятия, поспешно скинула с плеч легчайшую кофточку и, отступив на шаг, уперевшись икрами в кровать, одним ловким движение задрала задрипанное платье, намереваясь снять его через голову, оголяя на миг бёдра, лобок, волнистый живот и наливную грудь… нижнего белья на ней не оказалось.

— Не торопись, – попросил, сдерживая её ладонями, ощущая волнительную одышку, – не так сразу!

 Она послушно отпустила подол — влажное платьице с облегчением упало на место, прилипая к телу; не столько прикрывая наготу, сколько подчёркивая её.

 Жадно запустил руки внутрь декольте, извлекая на волю маленькую податливую грудь.

 «А хороша бабёнка», — решил про себя, жадно прилипая губами поочерёдно к обоим продрогшим соскам; стараясь приятно оттянуть момент проникновения.

 Но долго прелюдия не продолжалась. Охваченный слишком сильными ощущениями, больше уже не сдерживаясь, поскорее впрессовал женщину в продавленные пружины дивана, торопливо задирая платье и закидывая её ноги себе на плечи. Так изголодался по действительно желанному, насыщенному свежими жизненными токами, телу.

 

Глава 2

 

 

 День за днём проносились в пьяном угаре. Утро начиналось с обнаруженной в подтекавшем холодильнике недопитой бутылки водки. После обеда, снабдив женщину деньгами, отправлял её за следующим «снарядом». А затем… короче говоря, первое время вёл себя совершенно как моряк, вернувшийся из долгого рейса: жрал, бухал, трахался. Разве что не буянил, не позволяя себе окончательно отпустить вожжи.

 Обживался помаленьку в новом доме, привыкал к обстановке. А место казалось хорошим, место нравилось. Богом забытый пригород, холодноватый, но просторный дом, ладная «супруга»… есть где развернуться. Можно и похозяйничать немного, заодно — подлечить колено.

 Как-то ночью, не успев вполне протрезветь, проснулся от стука в окно. Поначалу едва различимого, затем всё более громкого и настойчивого.

— Лида, Лидка-а, – приглушено доносилось со двора. — Выходи уже!

— Я сейчас, — когда невозможно стало игнорировать уличный зов, испуганным шёпотом сказала она, приподнимаясь с кровати.

 Но уже, хоть и с тяжёлой головой, вполне очухался, проникнувшись, по мере пробуждения, к голосившему ненавистью.

— Лежи, — приказал холодно. — Я сам.

— Но…

— Ле-жи!

 Вышел из дома как был — совершенно голый. Прошкандыбал босиком по влажной траве за угол дома. Натянуто-ласково поинтересовался у стенавшего под окнами пьянчужки:

— Ты чего тут шумишь, дружок?

— Так это… – пробормотал тот, разглядев в темноте матёрого обнажённого мужчину. – Лидка же…

— Забудь. Она больше не выйдет. И другим передай. Понял?

— Ага, — придурковато согласился «дружок», растерянно отступая, облизывая пересохшие губы.

— А если ещё кто ночью припрётся, — добавил устало. — Так я из винтовки начну по вам шмалять. Ясно?

 Парень только загривок почесал:

— Куда уж яснее…

— Молодец. Вот и иди себе. И больше не шуми тут, — воздел палец к небу, – ребёнок, понимаешь, спит.

 Спугнув пришельца, поспешил, уже не справляясь с ознобом, в домашнее тепло. А в комнате ждала «картина маслом».

 Лида, озарённая изменчивой свечной лампой, возлежала на перине. Правая рука, просунутая под наволочку, слегка приподнимала край подушки, поворачивая голову женщины в направлении дверного проёма, помогая лучше разглядеть вход. Ни дать, ни взять – царица Савская на ложе, бросающая загадочный взор в темноту.

— Всё хорошо, — пояснил коротко, отвечая на её безмолвный вопрос. — Больше не придёт.

 Она встревожилась ещё заметнее, хотя в голосе прозвучало облегчение:

— Правда?

— Абсолютно.

— Ну, и слава Богу!

 Когда прилёг рядом с Лидой, поглубже закапываясь в тёплое одеяло, поневоле наталкиваясь на нежные участки её тела, ощутил в моменты случайных соприкосновений мимолётные покалывания по коже, напоминавшие воздействие статического электричества, только ещё более дерзкие, возбуждающие.

 Тлевшие втуне угольки раздражения, разворошённые ответным трепетом женского тела, с новой силой полыхнули в груди.

— Только ты вот что… — произнёс резко, ослеплённый яркой вспышкой внутреннего пламени.

— Что? — затрепыхалась она.

 «А вот что!» — хотел было выкрикнуть, но пресеклось дыхание. Невыраженное восклицание повисло над кроватью угрожающим отголоском.

 Вместо всяких слов просто перекинул через Лиду ногу и грубо подмял женщину под себя.  

 Она дёрнулась было в сторону, пытаясь выбраться из-под навалившейся ноши, вызвавшей в сознании мысль о тяжести могильной плиты, но безрезультатно. Ощутив бесполезность спасительных усилий — замерла, хватая воздух раззявленным ртом, будто выкинутая на берег рыба. Крупицы кислорода хоть и не проникали глубоко в лёгкие, но всё-таки позволяли дышать, пусть даже едва-едва.

 Настойчивыми толчками бёдер раздвинул ослабевшие ноги женщины и бесцеремонно вошёл в неё: распластанную, обездвиженную, почти раздавленную. Опершись на локоть, откинулся немного назад, продолжая, сцепив зубы, настойчиво биться лобком о лобок. Рассчитывая, что однообразное трение вскоре приведёт к желаемому результату.

 Но тщетно. Распоясавшаяся ярость требовала приложить чуть больше усилий для достижения удовольствия.

 Немного ослабил напор. Потянулся губами к однообразно покачивающемуся перед глазами фалангообразному соску. Придавил пальцами немного пониже широкой ареолы, делая на субтильной коже такие углубления, будто пытался добраться до самой основы груди. Лишь наткнувшись на рёбра, оставил «наливную» в покое и повёл руку выше, к выпиравшей ключице.

 Слегка коснулся хрупкой, совершенно белой на вид, шеи. Осторожно провёл вверх и вниз вдоль трахеи, мягко прощупывая каждую неровность, каждую впадинку горла. Неторопливо поглаживая и массируя всю его поверхность: ощущая и скованность подзатылочных мышц, и тёплую пульсацию сонной артерии.

 Жёстко зажав ладонью гортань, припал к стиснутым губам Лиды столь жадно, словно пытался высосать из сжавшихся складок всю составляющую их мясистую слизистость.

 Ощущение прихода усилилось. Приятная волна стала накатывать за волной, но для достижения каждой последующей требовалось всё крепче сжимать женщине горло.

 Лида неистово забилась в руках.

 В тот самый миг, когда она, практически потеряв сознание, затихла, словно смирившись с неизбежным, ощутил мощную оттяжку — будто пуля вошла в сердцевину лба, мгновенно разреживая мозг, вынося вместе с собой остатки сознания.

 Тело моментально ослабло – охваченный конвульсиями рухнул на Лиду. Попытавшись последним усилием воли вернуть контроль, поспешил было опереться на подворачивающиеся руки-ноги-крылья, но только окончательно потерял равновесие и повалился на бок, вызволяя женщину из полона.

 Лида тут же, ощутив облегчение, судорожно вскинулась на постели и надсадно задышала полной грудью. Немного восстановив дыхание, сбросила с себя остальную массу изнурённого мужского тела, и облегчённо распростёрлась на постели, продолжая размеренно вдыхать и выдыхать, понемногу приходя в себя, впитывая каждое сладкое мгновение заново обретённой жизни.

 После вспышки озверения, преодолев короткий период слабости, сразу стал мягким и ласковым. Тёплым. Целовал хрупкое плечико, шептал несуразные нежности, ластился, а затем и вовсе уснул по-младенчески, оставляя в помалу успокаивающейся женщине полнейший разброд мыслей…

 Однажды утром выбрался на веранду с раскалывающейся от многодневного запоя головой. Зачерпнул из наполненного ведра ледяной колодезной водицы. Первую кружку вылакал залпом, а вторую – спустившись с крыльца под яркое солнце, вылил себе на голову, чтобы хоть немного освежиться.

 Малёха оклемавшись, окинул двор тяжёлым похмельным взглядом.

 Гора поленьев, выгруженных посреди двора. Трава по пояс. Покосившийся, а кое-где и вовсе повалившийся забор. Прогнившее крыльцо.

 Значится: крыша прохудилась, дрова не рублены… работы предстояло много. Что ж, погулял, да и хватит. Пора за дело. Только вот не сейчас, а немного позднее…

 Поспешил в нужник.

 Облегчённо застёгивая на обратном пути штаны, поскорее возвращаясь к кровати, заметил, внезапно, шевеление у летней кухни.

 Некий мальчонка, которого ранее почему-то не заметил, преспокойно сидел себе на лавке под навесом и, вовсе кажется не обращая внимания на происходящее вокруг, вольно перекинув ногу на ногу, обрабатывал обрывком наждачки рогатую палку.

 «Что ещё за?!.. — удивился поначалу, но сразу вспомнил. — Ах, чёрт! Сынок же…»

  Хм… старательный вроде. Пожалуй, можно и его к делу приладить.

  Притормозив у двери, окликнул пацанёнка.

— А ты чего это не в школе вообще?

 Мальчик глянул было волчонком, но сразу отвёл глаза, будто не к нему обращались. Колкий этот взгляд, всё разом разъясняющий, понравился; полоснул душу.

— Ах, да! – тотчас вспомнил, признавая собственную неправоту. — Не сезон ведь…

 Поскорее зачерпнул из живительного ведра.

— А мать-то где вообще? – поинтересовался, хлебнув воды.

— На рынке, – нехотя ответил мальчик, сосредоточенный на работе.

 Поставил кружку на место, подытожил, притворяя за собой дверь:

— Ясно. Ну, гуляй пока.

 Блаженно завалился на кровать и мгновенно отрубился. Проснулся вдруг от давящей духоты, не вполне понимая – это ещё прежний день или уже следующий?

 Заново выбрался на улицу.

 Солнце стояло необычайно высоко – изнурительный август всё никак не желал заканчиваться. Мальчишка по-прежнему сидел на лавке, в тени. Осторожно пропитывая казеином, тщательно обматывал обработанную ранее «шкуркой» рукоять кожаным шнурком.

 Рогатка выглядела практически готовой к использованию.

 Выходит, несмотря на внутренние ощущения, не так-то много времени с предыдущего пробуждения прошло.

  Понаблюдав издали за окончанием работы, подозвал мальчишку к себе.

— Эй, ты! Как тебя там… иди-ка сюда.

 Малец встал и, глядя куда-то в бок, нерасторопно подошёл.

 Резко на него замахнулся, будто собираясь отвесить оплеуху, но, в последний миг изменив движение руки, просто почесал себе за ухом. Мальчишка сразу отшатнулся в сторону, бросив в ответ опасливый взгляд.

— Не сцы, пацан. Солдат ребёнка не обидит! – ухмыльнулся, протягивая руку, — А ну, покажи работу. Что там у тебя получилось?

 Малец неохотно, лишь по привычке подчиняясь велению старшего, подал рогатку. Вряд ли рассчитывая на чужую похвалу, в крайнем случае – на самую поверхностную, какой взрослые обычно оценивают детские занятия, кажущиеся им слишком примитивными.

  Покрутил рогатку в руках, осторожно натянул резинку, прикинул к глазу. Сдержанно похвалил девайс:

— Молодец, хорошо сделал. А скобы есть?

  Пацан выгреб из кармана горсть металлических загогулин.

  Выбрал из них одну, рассчитывая сразу скрутить её в пальцах, будто мягкую пивную крышечку. Но, не тут-то было – скоба поддалась с трудом.

— Ого, закалённые? Добротная работа! – удивился даже, поглядывая на мальца с новым интересом. — Небось, на охоту собрался?

 Тот промолчал.

— Ну-ка, давай опробуем.

 Быстро оглянулся, высматривая подходящий ориентир. Сходу подметил ласточек, то и дело выскальзывавших из-под шифера пристройки; порхающих над участком.

— А вот и цель, — воскликнул радостно, — смотри сюда!

 Быстро пальнул из рогатки. Мимо!

— Давай, ещё давай! - охваченный азартом, закричал мальцу.  

 Тот, в свою очередь проникнувшись странным волнением, поспешно высыпал на протянутую ладонь всю самодельную обойму.

 Рассыпая лишние, поспешно запустил в небо несколько скоб подряд, пытаясь таки угнаться за ласточкой.

  — Вот оно! — воскликнул радостно. 

 «Пулька» прошибла краешек крыла, отстрельнув кончик оперенья. Птичка, впрочем, тут же сумела выровнять полёт и умчала в небеса с удвоенной скоростью.

— Ах, ты, гадина! Но неплохо, неплохо. Хорошая штука… Вот, держи. Возвращаю.

 Малец принял обратный дар чуть не с благоговением. Разглядывая теперь собственную подделку с особым интересом.

 Взбудоражено потрепал пацанёнку волосы, окончательно разрывая зародившуюся было натянутость в отношениях.

– Ну, красава! Хорошую штуку соорудил. Попозже ещё малость поразвлекаемся. А пока… как насчёт того, чтобы немного мне помочь? Надо прибраться тут, - окинул двор сосредоточенным взглядом. - Что скажешь? 

 Мальчишка, удовлетворённо пряча рогатку в задний карман, улыбчиво кивнул и послушно поплёлся вслед за старшим.

— Тогда давай, – провозгласил, останавливаясь возле козлов и забрасывая на приспособу валявшееся под ногами толстое бревно. – Зима на носу, а дровишек нету. Умеешь, надеюсь, с ножовкой обращаться?

 Пацан с некоторой гордостью ответил:

— Так… с мамкой пилили.

— Вот и отлично. Теперь со мной попилишь.

Быстро наметил место разреза.

— Подхватывай!

 Работа заспорилась. После пары-тройки поспешных, неслаженных отметин на бревне, «Дружба» твёрдо вгрызлась в дерево. Наземь посыпалась крупная стружка.

 Понемногу распилили одно, два, три…

— Погодь. Перекурим.

 Присели рядом на пеньки. Вытянул из кармана сдавленную пачку сигарет. Протянул младшому. Тот отрицательно замахал головой.

— Не куришь, значит. Разумный вариант. Я и сам было бросил… но теперь – надо.

 Почему надо – пояснять не стал, а тот и не поинтересовался. Может – понял?

 Продолжил наблюдать юнца искоса: интересно, сколько таких «папашек» у него уже было? Задумчиво затянулся.

 А мальчишка так и сидел себе рядом, просто разглядывая землю под ногами, непонятно чего ожидая. Наверняка, хотел сдрыснуть поскорее. Или?.. Странный всё-таки он какой-то.

— Ты вообще, чем занимаешься? – поинтересовался, выпуская дым в блеклое предосеннее небо. 

 Малец неуверенно пожал плечами.

— Так, ничем особенным.

— В школу хоть ходишь вообще?

— Вообще-то хожу.

— Ну, это ясно. А в свободное, скажем, время?

 Пожал плечами:

— Просто играю.

 Такая неопределённость ответов несколько раздражала:

— Сам играешь, что ли? А друзья твои где?

— Нет у меня друзей, — грубо отрезал мальчик, вновь бросая в ответ тот самый взгляд, что прежде привлёк внимание.

 Посмотрел на паренька с возросшим любопытством.

— Ясно.

 Отщёлкнул окурок вдаль.

— Так что, продолжим? Силы есть ещё?

— Можно и продолжить, — слишком уж степенно, явно приглушая внутреннее волнение, согласился тот. — А силы найдутся.

 Наверняка от взрослых понабрался…

— Вот и лады! 

 Продолжили пилить. На мгновение притормозил, кое-что вдруг осознав.

— Значит, оружием интересуешься… Как насчёт настоящей, реальной охоты? Хочешь пойти?

 Пацан бросил в ответ сомневающийся взгляд. Ответил слегка недоверчиво, но вполне убеждённо:

— Хочу.

Удовлетворённо кивнул.

— Сходим, значит. Обязательно сходим! – от мыслей об охоте сам взбудоражился, так что в данное ребёнку обещание поневоле проникло нечто искреннее, настоящее, сразу вызвавшее ответное доверие мальца.     

- А пока, — отбросил флёр приятных фантазий, — давай дальше пилить.

 Когда после часа тяжёлой работы, наконец, закончили, отпустил паренька совсем по-отечески ласково:

— Ну, беги уже, отдыхай. Ты большой молодец… заставил старика повкалывать! Вот даже не ожидал, что так много сделаем, — окинул взглядом свежую поленницу. — Мамка будет довольна. 

 Малец только быстро кивнул в ответ: молча и вроде как рассеянно. Однако что-то новое засветилось в его глазах, будто не слишком-то хотелось ему теперь вот так запросто уходить.

 

Глава 3

 

 Сколько уже бродит по лесу, Андрей не знал. Неделю, две, может, больше? Не ясно.

 Магазинные припасы давно закончились.

 Хотя он частенько перекусывал собранными ягодами да наполнял флягу оживляющей водой из заячьих ручейков, изредка попадавшихся на пути, его постоянно преследовали голод и жажда. Слабость и головокружение давно стали неизменными спутниками.

 Иногда ловил себя на мысли, что ему вроде как слышатся голоса. В такие мгновения останавливался, опускался на четвереньки, наклонялся к земле, прислушивался к дремучей тишине… Иной раз и ухо к грунту прикладывал, желая распознать вероятную опасность. Немного успокаивался лишь после продолжительного напряжения всех органов чувств.

 Нет, опять показалось.

 Поднимался, кое-как отряхивался и возобновлял колобродство. Неопределённое время спустя, звуки, слишком отчётливо напоминающие человеческую речь, вновь настойчиво доносились до него.

 Тогда опять настораживался, пытаясь уловить нить далёкого разговора. Если то вообще был разговор…

 А может, мимоходом думалось ему, это попросту голоса из памяти, из глубин подсознания? И слышит он их не наяву, а внутренним слухом?..

 Может и так. Точнее определить было невозможно.

 Постепенно в нём стало возрождаться старое, острое, казавшееся давно, прочно и навсегда позабытым, чувство, от которого не так-то и просто отвязаться — страх.

 Вечерело. Редколесье исподволь затягивало лёгкой, плавно скапливающейся дымкой. Тускнеющие золотистые лучи ещё проникали сквозь зыбкую мглистость, однако длиннополые ленты тумана необычайно проворно, словно играючи, лишь ненадолго увязая в низких кустарниках, окутывали чащобу, совершенно скрадывая свечение. Пелена заволакивала поначалу те деревья, что виднелись вдали, а затем и те, что располагались поближе. Белесый шлейф всё настойчивее подплывал к Андрею, поглощая окружающее, мало-помалу погружая пущу в густую, плотную марь.

 Усиливавшийся сумрак, казалось, только усугублял гулкость далёких призрачных голосов, а сгустившееся парное облако дополнительно стушёвывало их звонкость, делая отзвук чрезмерно глухим, неестественным.

 Бросив расфокусированный взгляд по сторонам, Андрей вдруг подметил рассеянные по периметру человеческие фигуры. Прикрытые дымкой, немного отдалённые, но тем не менее подлинные, осязаемые.

 Люди исчезали и возникали вновь, мерцали в темнеющей пелене, время от времени совершенно теряясь из виду, чтобы в конце концов чётко проявиться среди деревьев, посреди тумана. Трое, четверо, потом больше. Гораздо, гораздо больше.

 Внезапное открытие поначалу потрясло Андрея, однако замешательство длилось недолго. Ведь вокруг скапливались «свои» люди. Испытанные, надёжные, хорошо вооружённые, облачённые в столь знакомую, родную амуницию…

 Старые боевые соратники. Друзья на вечность.

 Лики их проступали всё явственнее… лики, которые он понемногу начал довольно чётко различать.

 Давно расплывшиеся в памяти образы, словно соткавшись из воздуха и внезапно вполне оформившись, неожиданно возродились в миру.

 Странно, однако при виде старых товарищей, страх, помалу захлестнувший прежде душу, вдруг полностью отступил.

 «В самом деле, — смутно размышлял Андрей, — ну и хорошо, ну и пусть, ведь с ними значительно спокойнее».

 Некоторые из парней, правда, должны были быть давно мертвы. Некоторых он сам, кажется, провожал в последний путь… но нет, вот же они — живее всех живых.

 Спокойно пробираются вместе с ним сквозь лесную чащу. Неторопливо обходят бурелом и крупные овраги, переступают через небольшие впадины да редкие пеньки. Легко перескакивают ломанный валежник, прорывают прикладами густые заросли плюща, преодолевают вяжущие кусты малинников.

 Ступают при этом не крадучись, словно воры, а наоборот — смело, уверенно, напористо. Совершенно не опасаясь никого вспугнуть. Спокойно прут по прелой траве да палой листве, по усохшим шишкам и пожелтевшим иголкам, мерно растрескивая сушняк, ненароком попавший под тяжёлые каблуки берц.

 Разве что движутся немного пригнувшись, стараясь слишком не выставляться, внимательно высматривая вдали возможного противника…

 Прежние друзья словно прошли сквозь брешь во времени и пространстве, чтобы присоединиться к нему. Или наоборот, это он пересёк какую-то невидимую волшебную черту, инстинктивно желая к ним примкнуть.

 Вот, удивительно даже. Очень недолгое, кажущееся теперь случайным, время, он жил некоей странной мирной жизнью. Занимался какой-то жуткой ерундой, носился по непонятным местам, пытаясь приторгнуть второсортной недвижимостью. Намереваясь при этом урвать себе лишний кусок хлеба… Но вот, наконец-то! Всё поистине вернулось на круги своя.

 И чётко обозначилось — кем же он является на самом деле.

 А он то, оказывается, один из них. Живой среди мёртвых. Либо — мёртвый среди живых. То ли выбился немного вперёд, то ли наоборот слегка подотстал от своих… но нынче вновь оказался там, где ему положено быть, окружённый теми, кем полагается.

…Вместе, кстати, они делают, как обычно, чрезвычайно важное, общее дело…

 И вот уже нет ни леса, ни тумана, а только Т-55-ый медленно прёт по растерзанной улице. По раскрошенной дороге разбитого бомбёжками посёлка. Вонзается всей тяжестью тридцатишеститонной массы в окроплённую кровью землю, скрупулёзно оставляя на ней глубокие гусеничные шрамы. Натужно ползёт вдоль сельских развалин — обнажённых скелетов приземистых домов, развороченного строительного мусора, срубленных обстрелами деревьев.

 А они все, уже заметно пригнувшись, с автоматами на изготовку, неторопливо следуют за грузной боевой машиной, готовые, кажется, ко всему. Даже к самому страшному.

 Внезапно разносится залп далёких орудий, а за ним ещё залп и ещё. Посёлок накрывает бомбёжкой, немного левее от их атакующей группировки.

 Над многократно осквернённой бескрайностью разносятся мощные гулы поочерёдных взрывов.

 Танк резко останавливается, на мгновение замирает; башня начинает кропотливый разворот. Движение сопровождается характерным визгливым звуком. Несколько секунд отводится на прицеливание, наведение пушки… и вот, наконец, бронированный исполин, мощно содрогнувшись всем корпусом, даёт ответный залп.

 Сразу же следует короткая корректировка ствола. Повторный выстрел; за ним ещё один.

 Погасив прицельным огнём источник агрессии, танк возобновляет мерное движение.

 Однако в звучание его монотонно тарахтящего, с подсвистыванием, перемещения, внезапно врывается какой-то посторонний, упрямо раздирающий воздух, громообразный рокот.

 Рёв этот узнаётся практически мгновенно. Авианалёт!

 Сброшенные истребителем бомбы, тотчас возникают посреди бирюзового неба четырьмя поочерёдными вспышками и пламенеющими хвостатыми огнями стремительно низвергаются на землю. 

 Пехота бросается врассыпную. Устрашённые ополченцы жмутся к остовам домов. От хаотичных взрывов взметаются вихри дымок, земля многократно вздрагивает, а возмущённый, в местах падения снарядов, воздух, словно разбухает и широкой приливной волной раскатывается по округе, вдавливая людей в каркасы руин.

 Кто-то из своих не успел затаиться, кого-то зацепило осколками, повсюду кричат раненые…

 Далёкие орудия безотлагательно возобновляют методичную канонаду. Безучастно круша всё что ни попадя.

 Подбитый танк, потерявший при обстреле правую гусеницу, уже не может сдвинуться с места. Обескураженный экипаж поспешно выпрыгивает наружу.

 А вот и новая вспышка, и снова вспышка, огонь, опять огонь, ещё огонь! Повсюду огонь, повсюду трупы!

 Непрекращающийся грохот беспрерывно давит на давно поражённые барабанные перепонки.

 Андрей тоже, вместе со всеми, валится в пыль. Закрывает голову руками, изо всех сил вжимаясь в грунт, мечтая только об одном, — чтобы не зацепило, чтобы пронесло.

 Сердце гулко бьётся в груди. Кровь звонко пульсирует в заложенных и присыпанных землёй ушах. Раззявленный рот выорывает желание не оглохнуть окончательно…

 Проходит какое-то время. Пять минут, может десять, возможно пятнадцать.

 Внезапно до Андрея доходит, что он не слышит ничего, кроме тиканья собственных часов. Тех, что на левом запястье. Постепенно справившись с собой, понемногу осмысливает — вокруг воистину господствует тишина.

 Неуверенно поднимает голову, оглядывается по сторонам. Никакой тебе улицы, только лес да лес кругом. И никакого тумана. Лишь отблеск далёкого пламени в сгущённой полутьме…

 Люди! Чёрт подери, он вышел к людям!

 Мгновение восторга сразу перекрыло все разумные соображения. Слишком долго он был один, слишком долго боялся малейшего шороха. Даже страх оказаться узнанным, пойманным, и представшим перед неправедным правосудием, совершенно выветрился из сознания.

 Тяжело поднявшись и вовсе не задумываясь о том, в каком виде объявится перед незнакомцами, совершенно не заботясь уже ни о малейшей опасности, поскорее бросился в направлении неверного сияния…

 Немногим позже Андрей молча грелся у костра, разведённого в двух метрах от превосходно увязанного, без помощи верёвок, шалаша. Пил насыщенный травяной отвар, потихоньку обдумывая, что именно скажет приютившей его странной двоице, под перекрёстными взглядами которой внезапно оказался.

 Мальчишка, лет десяти-тринадцати, с обвязанной грязной красной тряпицей головой да торчащим над ухом вороновым пером, по-видимому, переиграл в индейцев. Ведь не покидая образа, сидел в характерной, со скрещёнными ногами, позе, и глядел не то чтобы сурово, но как-то особенно пронзительно, вообще не сводя с Андрея глаз. Под левой рукой паренька, словно наготове, покоился самодельный лук. Правая упиралась в грубо изготовленный колчан со стрелами.

 Старик же, то ли утомлённый алкоголем, то ли попросту измождённый тяжёлой жизнью, облачённый в какую-то мятую и грязную хламиду, как раз заканчивал чистить и нарезать ломтиками странноватые грибы, не вполне съедобные на вид, и время от времени очень удивлённо посматривал на пристальца, причём каждый раз с таким выражением лица, словно вот только сейчас его увидал впервые.

 Однако, молчание явно затягивалось.

— Я вышел из Александровки, вроде как турпоход выходного дня, понимаете?.. — принялся с деланной взволнованностью, чтобы снизить некоторое напряжение, пояснять Андрей. — А там у меня мать. Хотел, в общем, выйти к реке и отдохнуть пару деньков… спальник вот взял. Но давно не был, с самого детства. Одним словом — потерял дорогу и заблудился. Потом продукты закончились… воду черпал из ручьёв… Наверное, меня ищут уже. А что, до железнодорожной станции далеко?

— Из Александровки? Ого-го! — участливо, но заметно недоверчиво, произнёс старик. — Прилично… прилично поплутал. А станция недалёко. Завтре пойдём, покажу дорогу. Изголодался, говоришь? Ничего, сейчас покушаем. Нас ждёт знатная вечеря.

— А что за грибы? — несмело продолжил Андрей, разглядывая попавшие на руки старика капельки сока, неприятно напоминающие по виду кровь. - Точно съедобные?

— Не боись — съедобные, да ещё какие! Тёщиным языком кличут.

— Да? Это те, что на пнях растут? Они же ядовитые, я знаю, как их… — паразиты!

— Глупости! Кто тебе такое сказал? Вид не особенно, конечно, зато питательные свойства имеют замечательные. Вот и малец не даст соврать. Мягкие, вкусные. Аки хлеб! Или как мясо, по-вашему.  У нас тут решёточка припрятана, сейчас прожарим легонечко… ух, смакота выйдет!

 Вскоре кушанье оказалось готово. Понаблюдав за обоими спутниками, чрезвычайно споро набросившимися на еду, Андрей осторожно попробовал кусочек и сам. Ломтик, на удивление, выдался безумно вкусным.

— О! — внезапно провозгласил старик. — Совсем позабыл!

 Извлёк из-за пазухи помятую совковую флягу, наполнил крышечку какой-то жидкостью и передал Андрею.

— Вот, держи. Взбодрись-ка малость.

 Осторожно приняв из рук в руки стопку, потихоньку принюхался. Напиток показался не особенно пахучим… и вроде безвредным.

 Глотнул залпом.

 Поначалу страшно обожгло горло. Затем, практически моментально, стукнуло в голову. От неожиданности Андрей даже локоть приложил ко лбу. Оклемавшись минутку спустя, прошептал, внезапно севшим голосом:

— Ну вы, дядя, даёте. Чёрт возьми!

 Старик в ответ только руками развёл:

— Как говорится — что имеем.

 Какое-то время харчевались безмолвно. Андрей даже не отказался от ещё одной стопочки дивной сивухи.

 Отужинав, немного погуторили о том, о сём. Потихоньку раззнакомились. Тут он и узнал, что мужчину зовут Василием. И тот вовсе никакой не дедушка… а так, немногим старше пятидесяти. С другой стороны, как звать мальчика — выяснить не удалось. Василий упорно называл малолетку — мальцом, а сам паренёк прямой вопрос об имени попросту проигнорировал, глядя волчонком.

 Со временем, вполне освоившись в диковатом обществе и очарованный дивной речью старика, Андрей полюбопытствовал:

— А вы что, поп? В смысле — священник?

 Василий внимательно на него посмотрел. Перевёл неуверенный взгляд на пацанёнка, потом опять на Андрея. Ответил, как бы нехотя.

— Давно уже нет.

— А почему так?

Старик немного пожевал губами.

— Посетила меня дикая идея одна, вот и пришлось… прекратить.

— Разуверились что ли?

— Почему разуверился? Говорю же, захватила идея одна… хм… крамольная.

— Интересно. А что за идея такая? Если, конечно, не секрет?

 Старик вдруг заметно воодушевился. То как Василий приноравливался к повествованию, явно выдавало, что тут не только не секрет, но вовсе даже наоборот — тема, до которой он был особенно охоч.

— Дело не в том, что перестал верить в Бога. Просто стал понимать его не так, как понимает наша религия. Случилось у меня что-то вроде видения… или, ежели хочешь, кошмара…

 Андрей ободряюще кивнул, хотя и с внутренней улыбкой. Действительно, куда в таком серьёзном деле без откровения? Без сверхъестественного ведь, правда, никак не могло обойтись.

— Так вот, привиделось… будто место, в котором нынче находимся — не что иное как ад и есть, или точнее — распределитель. А мы все состоим здесь на последней, финальной проверке. Кто бесславно умрёт — тот окажется стёрт в атомную пыль. С концами, так сказать. Поминай как звали! Но ежели кто вознесётся, за добрые дела свои, — тому дарована вечная жизнь. И Христос, например, вовсе не сын божий, а всецело, от начала и до конца человек. Именно один из тех немногих — что вкусили страдания и воссияли.

 Мысль сама по себе была, пожалуй, не нова, однако, совершенно очевидно являлась собственным достоянием Василия, хоть и туманным, но выстраданным, и оттого, вероятно, пронзила старика до основания.

— Действительно, с такой идеей… это вы, получается, свою собственную церковь выдумали. Не петровскую…

 Василий тяжело вздохнул, разведя руками:

— Получается так.

— Действительно, крамола, — съехидничал Андрей. — В старые времена за такое, знаете, — на костёр.

— Есть костёр, есть, — печально вздохнул старик. — В груди так и пылает.

 То, что религия мнимая, Василий похоже не понимал. И видения никакого вероятно, взаправду не было, представилось ему только, что было. А на самом деле разуверился старик от церковных побасенок-то, да внезапно испугался, что разуверился и придумал себе новые, кажущиеся утомлённому от постоянного мыслительного мазохизма мозгу, более твёрдые и современные, так сказать, основания.

 «Он ведь, вероятно, малость того, не в себе».

— А я вот, в самом деле разуверился, — горько пояснил Андрей. — И давно.

— Отчего же?

— Слишком много повидал, чтобы верить… война знаете ли, способна привести к серьёзной переоценке. Пришёл как-то к выводу, что никакие боги и дьяволы, в общем-то, в наших бедах не виноваты. Бесполезно на них всю ответственность взваливать за свои поступки. За все наши поганые человечьи делишки. Да и так правильно, по-моему. Лучше понимать, что вот я, лично, виноват в каких-то своих действиях или не действиях, а в чужих точно не виноват. Идея же первородного греха мне вообще претит. Нарушает, так сказать, внутреннее чувство справедливости.

— А ты помолись. Горячо помолись. Кое-что ведь верно… суть ведь правильная, суть ведь в чём — он не за свои, за чужие грехи пострадал, и это именно открыло ему путь на небо. Вот он где — ключ!

 Выражение лица старика стало благостным.

 Андрею последние слова Василия очень не понравились. Ему сразу вспомнились тяжёлые, болезненные мольбы матери.

 «И этот хрен туда же! Сговорились они все, что ли?»

 То, что старик попросту сбрендил, Андрей понимал уже совершенно очевидно. Удивительно, что дошло только вот теперь, а не сразу.

— Ага, — злобно промолвил он. — Помолиться! И на площадь выйти, колени преклонить, покаяться. Хороша песня, да не нова. В чём я виноват, в том давно покаялся. А в чём не виновен — того взваливать на себя не собираюсь. Не надейтесь!

 Старик слегка отпрянул:

— Э, да ты не так прост… Гляди, погибнешь. Для царства божия погибнешь. Впрочем, покаяться никогда не поздно. Помни! Даже перед самым концом…

 Рассеянно слушая препирательства старших, малец понемногу расслабил натянутую позу и вообще — заметно заскучал.

 Для него весь этот, отчего-то сильно беспокоивший взрослых, глобальный вопрос, являлся незначительным, абсолютно не важным, по сути безразличным.

 Тут пареньку виделась та же история, что и с родным отцом. Хотя батяня, естественно, поспособствовал его появлению на свет, но тем не менее оставался для него никем, попросту пустым местом.

 Конечно, в том были свои преимущества. Мальчишка мог свободно представлять себе, что отец занимается тем то, или не тем то (например, он лётчик-авиатор, а ещё лучше — космонавт), обладает характером таким или сяким (хорошим, конечно хорошим!), имеет такую внешность или любую другую (наверняка, красавец!), но, по правде говоря, никакие воображаемые добродетели не могли заменить его реального присутствия.

 А мальцу это присутствие было совершенно, жизненно необходимо. Ему крайне требовалась помощь для защиты себя и матери от всего, враждебно настроенного против них, мира.

 Он был необходим ему тогда, когда воспиталка, стоя на кухне детсадика с ножом, требовала открыть рот, делая вид, будто собирается отрезать ему язык, из-за того, что малец ответно обругал одного ябедника — «ссыкунцом», а тот поспешил настучать. Он был ему необходим тогда, когда кто попало обзывал его выблядком, а мать — шлюхой и множеством других неприятных словечек, вынуждая вступать за неё в драку. Причём, редко, когда один на один, чаще — один против нескольких. Он был необходим ему… да постоянно необходим!

 Случился, конечно, коротенький период, когда паренёк, под влиянием мамы и отца Василия, взялся неумело, но истово молиться, замаливая несуществующие грехи. Надеясь, что это хоть немного поможет изменить их унылое существование к лучшему. Но очень быстро осознал — затея столь же тщетная, как и ожидание помощи, в самую тяжёлую минуту жизни, от воображаемого родителя.

 В общем, наличие отца небесного, равно как и отца земного, являлось для мальца нынче вопросом совершенно ничтожным, а потому бестолковый спор взрослых его быстро утомил. Вскоре он покинул двоицу у костра и забрался в шалаш. Забился в самый его угол, с удовольствием улёгшись на обильно присыпанную сухой травой подстилку из пахучего ельника, и, припрятав своё шикарное пёрышко, преспокойно уснул под мерное бормотание спорщиков.

Мои ожидания:
  • преклонение и подгон даров
оцените...
17:59
126
RSS
19:08
+3
А чё не всё сразу-то? Тут, по-моему, ещё пара глав должна быть a62
А если серьёзно — это окончательная проверка или просто для почитать?
19:18
+4
прост выложил на пробу. а всё сразу не получилось — кому-то ещё концовку надо писать. эх, вот бы кто сделал a20
09:47
+4
Ферма же нынче просто бездействовала – ни единой коровы на горизонте.

все же видели, да?
11:03
+3
Да, видела, но всё равно ору от восторга! a41
22:11
+1
прикольнаа))
21:15
А чем всё закончилось? fs1
Так вот с вами, с писатилями, раздраконит и бросит на полпути)))
Классно! Дорогой автор, допишите скорее! cs8
22:08
обзятельна, как свежее пиво в магазины поступит, так и сразу hs5
21:37
Подержанный.
22:08
точняк
Загрузка...